Екатерина Насута – Громов. Хозяин теней 7 (страница 59)
— Вдовца косоротого? У него ажно пятеро мал мала меньше… на кой он мне сдался.
— Что с этой женщиной, — у меня от болтовни начала голова трещать. — Софьей?
— Она комнатушку снимала, на углу. Чистую. Напополам с подружкой. Водили клиентов туда. И деньжат побольше, и спокойней. Подружка её и нашла. Померла. С виду вроде как сама. Ну, случается и с молодыми. Я для порядку пошёл глянуть.
Хлыза вздохнул.
— Лицо её помню. Она красивая была, а тут… будто иссохла вся. И такая… такая… будто перед самой смертью жуть увидала какую. С того и повелось. Находить стали от таких, как Софка. Когда вроде и ран нету, и башка целая, а лицо ссохлое. И перекривлено всё, как от жути.
Рваный кивнул.
— Видел. Когда четвёртую отыскали, то глянуть пошёл. Позвал доктора. Есть у нас тут один… свой. Чтоб глянул. Думал, может, удавили. Если умеючи, то следов не останется.
Говорил он со знанием дела.
— И что? — уточнил я.
— Доктор её и выпотрошил. Ну, по-свойму.
— Вскрытие провёл?
— Вот. Точно. Так и сказал. И сказал, что сама она померла. От этого… — Рваный сдвинул брови и зашевелил губами, вспоминая. — Во! От резкого истощения жизненных сил.
— А кровь в ней вся была, внутри, — подтвердил Хлыза. — Я спрашивал.
— Соврёт ваш Лаврушка и недорого возьмёт, — баба не сумела промолчать. — Я тоже видала. Бледные они все! И Гурьяновская, и Тихоша… а Машка так правду всю рассказала! Что рожа у него — не рожа, а харя! И что зубищи…
— Так, — я понял, что придётся сложно. Закрыл глаза, сделал глубокий вдох, успокаиваясь. — Пятихатку хочешь?
— Чего надо? — баба сразу уловила суть. — Сказать про Машку?
— Про неё. Только правду. Как и чего. И откуда ты знаешь, что нападал тот человек? Если все, на кого нападал, погибали.
— Все-то, да не все… Машка сбечь сумела. И после ещё два дня маялась. Тогда-то и обсказала мне, всё как оно было. А деньгу покажь?
— Вот, — Демидов вытащил из кармана серебряную монету. — Держи. Аванс.
— Чего?
— Задаток, — перевёл я. — Только смотри…
Призрака я подвёл поближе.
— Это тень.
— Охотник, стало быть, — соображала она быстро, а монетку, схватив, тотчас за щеку сунула. Причём речь её нисколько не пострадала.
— Охотник, — подтвердил я.
— Ага… — она чуть призадумалась. Поёрзала. И спросила. — А если чего… ты на квартирку сходишь?
— Зачем?
Вот не за продажной же любовью?
— Так… это… неспокойно там в доме-то… как Машка того, то и… ну жуть там!
Твари?
Верю.
— Хорошо, — я прикинул. — А ты составишь список девиц, которые погибли.
— Так… — баба смутилась. — Я б… не подумай… я б и радая… но… я ж не умею. Неграмотная.
Твою ж…
— Читать-то ещё могу. По складам, ежели. Цифирь знаю. А вот писать… чего мне тут писать?
— Разберемся, — вздохнул я. — Ты давай. Рассказывай. Только не ври и от себя не придумывай. Он почует…
Призрак оскалился, и баба сплюнула в стороночку и снова перекрестилась.
Ну-ну.
Глава 26
Глава 26
Она не была не злой, Парашка Михасёва.
Обычной.
Жила. Тянула с мамкой хозяйство, небольшое, но всё одно работы хватало. А батька умер. И как справится? Потому и приняла мамка в дом соседа, ибо без мужских рук не справлялись. А что пьёт и дерется, так разве ж диво? Все такие. И понимала Парашка, что ждёт её такая же жизнь, пустая, беспросветная и полуголодная, когда из радостей всех — пряник на Пасху, да и то, если свезёт.
Оттого и сбежала в город, как оказия выпала. Да, знала, что дородная баба, которая сказывает про лёгкий заработок, не в горничные её устроит. Та не особо и отнекивалась. Но сказала, что у Парашки есть, чего продать.
Если не побоится.
Она ж с малых лет была не боязливою. Поехала. Пусть мамка и прокляла вслед, но и пускай.
— И не жалею. Лучше так… небось, сестрица моя, которая за того вдовца, за которого меня сватали, заместо меня пошла, недолго протянула. Бил смертным боем, она и померла. А я вот живая. И ещё поживу. Я ж не дурная.
Она говорила легко и как-то спокойно.
И про Машку свою, с которой не то, чтоб подружилась — тут подруг нет, скорее уж та не была сволочною, как иные девки. У сводни и познакомились. И сперва даже в приличном месте работали. Но потом один клиент душить начал.
А Парашка не стерпела.
Рука у ней тяжкая, так что нехорошо вышло. Нет, проблему-то решили, но долг на Парашке повис. Потом и пошло, одно, другое и третье. Так она на улице и оказалась.
— Самою на себя проще. А Машку один ножичком по лицу полоснул. Её и выкинули. Она сама меня нашла. Стали вдвоём жить. Так-то морда зажимши, то и ничего. Пудрою замазать если, то вовсе не видать. Народец туточки непереборливый.
Верю. Глядя на одутловатую откровенно страшную физиономию Парашки, верю. Вон и фингал наливаться начал, и губа распухшая от удара кривою кажется.
— Машка поначалу тихою была, а тут, по роже получивши, озлобилась крепко. Она и придумала… искала мужика, чтоб… ну, такой от. Чтоб не совсем видный, но и не рвань. Вела к нам. Там чарочку подносила. А как он отворачивался, то и хрясь по башке. Я как в первый раз увидала, аж прям сердце заколотилося. Всё, думаю, прибила. А она смеётся только. Мол, этаким не прибьёшь. У неё навроде как чулок был. А в ём — песочек. Выходит мягонько, но крепко. И следов никаких.
Слыхал я про песочную колбасу, ещё там, дома. Выходит, вот откуда ноги растут. Традиции. Преемственность. Исторические корни.
— Она ж его обирала, как есть. Одёжку всю ощупывала. Крестьяне-то тоже не пальцем деланые, кто ж с собой большую деньгу так носит? Кошель и срезать, и спереть недолго. Вот и подшивают, кто в портки, кто в рубаху аль ещё куда. Она и находила, забирала. А мужика потом мы волокли куда. Брызгали самогоном, вот все и думали, что пьяный. А очухивался… ну, чего он там упомнить мог.
— Не боялись, что назад вернётся?
— Так… — Парашка пожала плечами. — Машка его вела закоулками, да пьяненького, да ещё по темноте. Свой бы, может, и отыскал.
А человеку, с местностью незнакомому, все здешние переулки одинаковыми кажутся.
— А полиция?
— А что полиция? Полиция скажет, что сам виноватый. Что напился и потерял аль потратил.
Ну да, план надёжный.
— Когда девки пропадать стали, я Машке сказала, чтоб успокоилась. Что надобно вместе держаться. Ну, с приглядом. Одна клиента ведёт, другая, стало быть, смотрит. И если чего — помогает.