Екатерина Насута – Громов. Хозяин теней. 5 [СИ] (страница 71)

Парадокс в том, что выйди Одоецкая замуж за своего этого… как его там… Германа? Генриха? В общем, открыть госпиталь ей было бы проще.

— И что вам ответили?

— Ворон сказал, что понимает. И принимает. Что не всем дан путь огня.

Интересное выражение.

Очень.

— Он маг? — Карп Евстратович тоже за него уцепился.

— Ворон? Да.

— Огневик?

— Не знаю, — Татьяна покачала головой. — Он и о даре молчал. Но… однажды его ранило. Была операция… экспроприация…

Я киваю. Мол, понятно.

Оно и вправду понятно. Грабёж обыкновенный, но с благородным названием. Как там говорил глава пиар-отдела? Слова имеют значение. Так что грабёж — это для бандитов. Голая уголовщина. А вот экспроприация — дело иное. Благородное и подобающее строителям нового мира.

— Ранение сквозное, но я волновалась. И не только я. Ворона все любили. И ценили. Он… понимаете, сложно описать словами. Но когда он появляется, то все остальные будто исчезают. А когда начинает говорить, хочется слушать и слушать.

Ага, я тоже заметил, что эта зараза харизматичная до крайности.

— И поэтому его ранение многих испугало. Я взялась помочь. И помогла. Тогда и поняла, что он одарённый. На дарников сила отзывается иначе. Но вот что это за дар, я не сумела определить. Только то, что он есть и яркий.

— Вы спрашивали?

— Да. Но мне сказали, что это не имеет значения. Тогда… мне кажется, что уже тогда он решал, что со мной делать. А после разговора, когда я заявила, что ухожу, решение и принял. Ворон попросил потерпеть ещё немного. Ему нужно было время, чтобы выправить документы. Чтобы перевезти меня в другой город. Сказал, что оттуда я смогу связаться с дедом, если захочу. Но лучше бы самой попробовать, чтобы понять, как оно, жить без поддержки семьи и в целом…

Вдох.

И выдох. И бледность её становится сильнее.

— Он пришёл в сопровождении ещё двоих. Сказал, что всё готово. Что меня довезут до станции, но не в Петербурге, где за вокзалами полиция наблюдает, а дальше, до местечковой. Как он… не помню. Название такое, забавное… сели в машину. Он убрал саквояж с моими вещами. Не совсем моими. Платье я сразу после побега отдала. К чему мне шелка? Вот… а ожерелье оставила. Я хотела его вернуть маме. Это ведь её. Но мне кое-что собрали с собой. Обычную одежду. Бельё. Саквояж, помню, был таким лёгким. Ворон вручил паспорт. Татьяна Михалецкая.

Она грустно улыбнулась.

— Я села в машину. Ворон поцеловал в щеку, сказал, что свяжется со мной. И чтобы я не волновалась. Всё будет хорошо. И флягу дал. С чаем. Сказал, что дорога долгая, мне понадобятся силы. Флягу и пирожок. Мне показалось это таким… милым. И надежда появилась, что он действительно меня найдёт. Что эта забота, она… она уже личная немного. Понимаете?

— И вы съели?

— Да. Я… люблю пирожки. Я потом уже поняла, что что-то не так, когда в сон потянуло. И я уснула. А проснулась уже в совсем другом месте. Боюсь, я мало что могу рассказать о нём. Это определённо лаборатория. И хорошо оборудованная. Хотя большая часть приборов изменена, и я не совсем понимала суть этих изменений.

— Что они делали?

— Привязывали. К такому вот… не стол, скорее как крест. Широкий. Руки разводятся. Фиксируются. И они, и шея. И ноги. Пошевелиться невозможно. Потом тебе делают укол. Очень аккуратно. Там всё делали аккуратно. Бережно даже. А после укола наступало оцепенение. Не могу сказать, что за лекарство. Определённо не опиум, что-то другое. Сознание остаётся, но как бы всё кажется затуманенным, сонным. И нет никаких сил шевелиться. Ты лежишь и чувствуешь, как к тебе подключают… это. А потом оно начинает выкачивать силы. Сперва дар, потом жизнь, медленно, по капле… а ты лежишь и ничего не можешь сделать. Потом и не хочешь. Зачем? А потом всё темнеет и сознание гаснет…

Глава 30

Выборы — всего лишь дело искусства, имеющего свою стратегию и тактику, подобно военному искусству. Толпа слушает того, кто громче кричит и искуснее подделывается пошлостью и лестью под ходячие в массе понятия и наклонности. Выбранный, как правило, — излюбленник хорошо организованного меньшинства. В то время как большинство бессильно перед кружком или партией… По теории избиратель отдает свой голос за кандидата, потому что знает его и доверяет ему. На практике… он его совсем не знает, но избирателю натвержено о нем речами и криками заинтересованной партии [40]

Николя выглядел осунувшимся. И кружку с чаем держал обеими руками, точно опасаясь, что если руки разжать, то она выпадет. Может, и выпала бы. Вон, стоит, на стеночку опирается. И глаза красные, как у кролика-альбиноса.

— Что скажете, друг мой? — поинтересовался Карп Евстратович, тоже к стеночке прислоняясь.

— Она должна справится.

— Кто?

— Та девушка. С двусторонней пневмонией. Я надеюсь. Она очень слаба. Я погрузил её в лечебный сон и как минимум на неделю. Нужно будет организовать усиленное питание.

— А ещё выяснить личность. И в целом. Выяснить. Остальные?

— Истощены. Но да, поправятся. С княжной проще. Её защищает дар. Пара дней и она встанет на ноги. Вот уж кого не думал встретить в подобных обстоятельствах.

— Знакомы?

— Представлены были. Круг целителей довольно тесен.

— Молчите, — Карп Евстратович прикрыл глаза. — Пока.

— Но… — идея Николя не понравилась. — Я знаю, что она пропала. И родные беспокоятся.

— Они уже давно беспокоятся. А девушкам безопаснее пока побыть мёртвыми, — и я у стеночки встал. У противоположной. А что? Стена прохладная, что чувствуется даже сквозь ткань. А от холода и кожа успокаивается, зудит меньше.

Нет, не подхватил бы я чесотку.

Откуда?

Я ж только в подвал и назад. И там в подвалах довольно чистенько. Всё-таки аристократы собирались, а не бомжи. Пусть насквозь психованные, но это, в отличие от чесотки с лишаём, не заразно.

— Именно, — согласился Карп Евстратович. — Наш юный друг прав. Это дело может стать… громким. И даже если нет, девушки — свидетели.

А вот тут я крепко сомневаюсь. С остальными мы не говорили, но вряд ли они скажут что-то новое. Одоецкая хоть революционеров видела, да и то, попробуй докажи, что они причастны к тому, что в подвалах творилось.

И вовсе…

Где лаборатория была, она не знает. Её сонную привезли. Держали где-то. Подвалы какие-то. Камеры. И да, в них было чисто и тепло. Бельё меняли. Кормили.

Заботились.

Оно и понятно. С тощей коровы много молока не надоишь. А этот ублюдок практичен до крайности. Татьяна даже не могла сказать, сколько всё длилось. Она пыталась отсчитывать дни, но с каждым разом восстановление проходило всё сложнее. Она была уверена, что в последнее время проваливалась в забытье, поскольку вспоминала, как её кто-то мыл, кормил и поил, но сказать, кто это — не могла. И как долго забытье продолжалось. В последний раз ей показалось, что вот она, граница.

И словно треснуло внутри что-то.

И она потеряла сознание, а в себя пришла уже в подземелье.

В общем, немного.

Я всё-таки поскребся о стену. Может, крема какого попросить? Успокаивающего.

— И что будем делать? — поинтересовался я у Карпа Евстратовича. А тот от моего вопроса почему-то вздрогнул, потом вздохнул этак, тяжко-тяжко, и произнёс:

— Вы — ничего. Я вас тут запру.

— Зачем?!

Обидно, честное слово.

— На всякий случай. Чтоб вы ещё чего-нибудь не отыскали случайно.

— Надо квартирку осмотреть, ну, Роберта Даниловича этого. И в больничку наведаться. И…

— Осмотрят, — перебил жандарм. — Уже осматривают. И квартирку. И больничку. И свидетелей опрашивают. Мы его жизнь по минутам разложим.

Только вряд ли чего отыщете.

Алхимик осторожен. А Робертушка — дерьмец. И ни один по-настоящему осторожный человек такому не доверится. А значит что? Значит, ничего-то они не найдут.

— Савелию лучше будет дома, — Татьяна вышла из палаты и прикрыла дверь. — Я позабочусь, чтобы он там и оставался.

Ну… спасибо.

Большое.

Вот точно, нельзя женщинам верить. Сперва сама просит, чтоб за ухажёром проследил, а потом вот типа дома, ещё и проследит.