Екатерина Насута – Эльфийский сыр (страница 87)
Огни витрин.
И фонари.
Дороги, словно нити, на которые кто-то нанизал бусины машин. Привычная картина. И все же что-то изменилось…
– Они остались там, верно? – Калегорм положил руки на стекло, а затем, повинуясь престранному порыву, прижался к нему и лицом, дохнул, глядя, как по прозрачной стене расползается пятно его дыхания. Свидетельство того, что он еще жив.
Почему-то.
– Остались. Все, кто ушел. Они отдали свою силу, жизнь и кровь, чтобы не просто закрыть врата… Балеагар был известен как величайший Создатель…
Артефактор.
Люди называют таких артефакторами.
– Он как-то сумел связать тьму и свет воедино, ибо и то, и другое – часть мира… Знаю, что он обратился к Подгорным духам, и к иным… и многие откликнулись.
– Не Предвечный лес?
– Нет… мой прапрадед счел, что Предвечный лес заплатил высокую цену. И напомнил слова отречения. Тогда и сын его сказал, что отныне в тех землях детям Предвечного леса не рады. И что раз уж они полагают себя выше земных дел, то и не стоит в эти дела вмешиваться. Пока их не позовут.
Владычица замолчала.
Ненадолго.
– И его слово было услышано. Миром ли. Теми, кто стоит над миром. Главное, что мой дед и мой отец пытались попасть к… тому месту, но не смогли. Не знаю, как вышло, что мой внук сумел пересечь границу.
Вдох.
И выдох.
Между ними – удар сердца. Медленный и тягучий, будто кровь становится тяжелой. И это тоже признак… верный признак.
Впрочем, завещание давно написано.
А родные…
С семьей не сложилось. Возможно, правы те, кто говорит, что Калегорм уродился с искривленной душой. Возможно, просто не судьба.
Или характер виноват.
Характер у него тоже своеобразный.
Главное, что дела его давно приведены в порядок. Да и так… Он мог бы уйти и год тому, и пять, и десять. А он все медлит. Почему?
Калегорм и сам не знал.
– Теперь он выразил намерение связать жизнь с девушкой из рода, что поставлен был хранить творение Изгнанника. И ему нужна помощь.
– Это шанс?
Не для Калегорма. Он давно свои потратил.
– Да. Для Предвечного леса. То, что случилось, случилось давно и по нашим меркам, но… иные раны долго не зарастают. Мой прадед ушел к предкам вскоре после известия о смерти Балеагара… и его сын, младший брат, чье сердце разрывалось от боли, приказал забыть… вычеркнуть имена и саму память о тех, кто был виновен в расколе. Как ему казалось…
И воля была исполнена.
Ни песен.
Ни саг.
Пара строк в замшелых списках, интересных лишь весьма узким специалистам. Кажется, до Калегорма те списки судебных постановлений никто и не брал в руки.
– Он был молод. Ему казалось, что воли высочайшей достаточно. Но память не подчиняется воле, даже если это воля правителя. И каждая семья оплакивала потерю… и оплакивает по сей день. Ты сам знаешь, что любое древо время от времени теряет ветви.
И раны зарастают.
Но не все.
– Я должен помочь?
– Не должен. Это… не о долгах и взысканиях, друг мой, – не удержалась Владычица. – Это скорее о том, что…
Она замялась, не зная, как выразить.
– Эти имена справедливо будет вернуть, – произнес Калегорм, потерев грудь. – И воздать должное тем, кто заслуживает.
– И потому прошу…
– Я отправлюсь. – Он принял решение, и стало как-то легче… И даже отпечаток ладоней на стекле показался… смешным?
На двух распластавшихся пауков похоже. Хотя у пауков конечностей, несомненно, больше…
– Я отправлюсь и помогу твоему внуку. И этой девочке. А дальше будет видно. – Калегорм принял решение. – Но…
Просьба вполне уместна.
И не нарушает она ни писаных законов, ни обычаев. Наоборот, логично просить награду, только… почему слова даются так тяжело.
– Это платье шила моя прабабушка. Анлиль Свет Печали. Для двоих своих сыновей и их избранниц. Она вплела в шелк свои песни и пожелания счастливой жизни.
На снимке узоры были слегка размыты.
– И тот, кто разделит этот наряд с женщиной, всенепременно будет счастлив с нею… две души, как два древа, сплетутся кронами и корнями так, что ни одна буря в мире не повергнет их.
– Наряд достался твоему брату?
– Он старше. И он нашел ту, которая пришлась по сердцу.
Не только ему. Но… надо ли произносить слова, которые ничего не изменят в настоящем, а лишь изрядно осложнят будущее.
– Приказать я не смогу, – ответила Владычица. – Но… возможно… у тебя получится договориться. И если понадобится слово мое или содействие, то я окажу его. Любое…
Что ж, этого было достаточно.
И Калегорм кивнул. Потом вспомнил, что Владычица его не видит, и произнес:
– Я отправлюсь туда.
Утром?
Зачем ждать утра.
– Сейчас. – Он принял решение. – Только составлю записку для Канцелярии.
Он мысленно составил текст. Потом поморщился. Все же помощники, не говоря уже о секретарях, проблем со сном не имели и ныне им и наслаждались. Следовательно, печатать придется самому. А с техникой Калегорм не слишком-то ладил.
– …Полагаю, будет уместно сослаться на действующие обычаи и признать сделанное заявление соответствующим намерениям юноши в частности и интересам рода в целом?
– Когда ты так говоришь, я мало что понимаю.
– Это я так, вслух…
– Тогда не буду мешать. Я надеюсь, у тебя получится.
Вернуть платье в семью? И дать надежду, пусть не самому Калегорму, но его племянникам? Что поделаешь, если в роду Ясеня то и дело рождаются близнецы.
И брат будет благодарен.