Екатерина Насута – Эльфийский сыр (страница 55)
– Ну да, магическая помолвка… сведенные судьбы. Поэтому и у нас все через жопу, и их род не лучше… а вот поженимся, и наступит мир да гладь, да жить станем в любви и согласии.
Она фыркнула.
И Таська фыркнула, выражая отношение.
– Только врет он, – продолжила Маруся. – Не знаю в чем, но врет…
– Врет, – согласилась Таська.
– Не было там никакого обряда… дед ведь проверял… мама говорила, что проверял… и она тоже проверяла. И в реестре… такой обряд не всякая ведьма осилит. И те, кого нашли, они ж прямо сказали, что не было, что… чушь это все. Ты ж сама знаешь.
– Знаю.
– И он знает… иначе давно бы к императору обратился. И никуда бы мы не делись. А он не обратился… но притом не отступает. Главное… ему ж все равно, на ком жениться. Стало быть, не в любви неземной дело.
– Не в любви. – Таська опять согласилась.
– Богатство… какое у нас богатство? Земли разве что… но земли он давно бы мог отнять. Руки выкрутить, и никуда не делись бы. А он со свадьбой… вот зачем?
– Не знаю. Знаю только, что в браке том нас ждут не любовь с согласием, а могила. Что? Я ж карты раскидывала, – призналась Таська. – Когда он предложил, то и думала… серьезно думала. Если б не карты, я бы вышла. Думала же…
– Тась?
– А что? Собой не урод. Богат. И милым умеет быть… но за ним смерть. Даже не за ним… – Она щелкнула пальцами, вытягивая нужное слово. – С ним она. И мне, и тебе… и всем-то вокруг. Маме ведь хуже стало после его визита… после разговора того.
– Мы же проверяли. Он ни при чем.
– Марусь, вот… иногда ты умная, а иногда дура дурой… не обижайся.
– Не обижаюсь.
– Мы с тобой не целители. И целитель… целители тоже не все видят. Тем более что был, чай, не императорским… Так что он это виноват. – Таську перекосило от глухой злобы. – Я просто знаю, что он виноват… и в том, что с нами происходит. И… и поэтому надо им рассказать.
– Хорошо. – Маруся ответила далеко не сразу. – Но… давай после вечера. Если мы на него еще доедем…
В одеяниях эльфийских, украшенных мелкими белыми незабудками, которые то ли вырастали, то ли врастали в ткань, Маруся чувствовала себя не принцессой, а редкостною дурой.
И беспокойство никуда не ушло, но лишь усилилось.
– Может, я все-таки с вами поеду? – в десятый раз спросил Стас Сабуров, перепроверяя упряжь.
Благо хоть кто-то сумел с нею разобраться, потому что Бер восстановить восстановил, но потом сказал, что все его знания ограничиваются глухой теорией. А переводить ее в практику вот так с ходу – дело опасное…
Стас и предложил помощь.
– Не, – Сашка забрался на козлы, – он тебя не послушает…
Конь оглянулся и клацнул зубами.
– Красавец. – Стас протянул коню половинку яблока. – Всегда мечтал лошадей разводить. Думал, прикуплю себе землицы… чтоб не лес, а луга. И заведу лошадок табун или два…
Он мечтательно вздохнул.
– И тебя бы в гости приглашал… знаешь, какие жеребята народились бы?
Конь заржал и ногой топнул.
– А что мешает?
– Так… – Стас махнул рукой. – Где той земли взять? Ну и хозяйки нет. А без хозяйки мне нельзя. Душа без привязанности костенеет. Тоска душить начинает, в зверя оборачивать. Там и вовсе легко навек человечье обличье утратить. Вот и живу с родными. Так-то полегче… ты это…
Он обратился уже к Беру.
– Спасибо.
– За что?
– Семка вон с утра бегает, уборку затеял, полы драит, девку какую-то ждет. Собирается вона встречать даже… если сладится, то хоть кто-то…
И снова рукой махнул.
– Ну, езжайте, а то ж, чай, не машина, быстро не выйдет…
– Аленка тропу откроет, – сказала Маруся тихо и взгляд отвела. Не выходило из головы то, что Таськой сказано. Потому что правильно сказано. На редкость правильно…
Гибнут они.
И Вельяминовы, и не только…
И нельзя молчать. А сказать кому-то – страшно. Открыться. Довериться… столько раз это доверие Вельяминовым боком выходило. Теперь и вовсе получается, что на Марусе род прервется.
И ей решать.
А она не хочет! Страшно. И не решать тоже страшно.
– То и ладно… ну, я там, погуляю просто… и не надо так глядеть. Мне до зверя еще далеконько. Глядишь, Семку оженим, на свадьбу к девице родня подтянется… – Он даже зажмурился мечтательно. – А там, чем боги не шутят… Ты это, только сильно не гони. Упряжь, может, и глядится новою, но как бы оно…
– Обижаешь, – отозвался Бер, подавая руку Таське. – За качество отвечаю…
Тронулась карета мягко.
И пошла так… хорошо пошла. Маруся глянула в окно, зацепившись взглядом за сгорбленную фигуру Стаса.
– А он это серьезно? – Иван тоже смотрел. – Какой-то совсем…
– Серьезно, – ответила Таська. – Оборотни… это как две души, человеческая и звериная. Хотя не совсем чтоб звериная, потому что даже в зверином обличье они сохраняют разум, только он как бы… не совсем человеческий. Мораль там. Законы… в природе они иные. И в каком обличье оборотень больше времени проводит, та душа и сильнее. Но и отказываться от второй половины совсем нельзя… слабеют от того. Да и…
– С ума сходят. – Маруся старалась держать спину прямо. Во-первых, чтобы платье не помять – слова, что шелк и не мнется тоже ничуть не успокоили. Во-вторых, хоть осанкой она на принцессу походить будет.
Отдаленно.
– Жена, да и в целом любая сильная привязанность позволяет удержаться, что зверю, что человеку. Равновесие сохранить. Разум.
– Ясно… – Бер кивнул и поглядел внимательно так, показалось даже, что он видит куда больше, чем следовало бы. И понимает больше. И вовсе…
То, что не надо бы понимать.
И видеть.
– Великая сила любви… – Он широко улыбнулся, и иллюзия исчезла.
– Даже не представляешь, насколько великая…
Таське несказанно шел костюм боярыни. Даже Таськой ее называть язык не поворачивался. Анастасия Вельяминова, и никак иначе. В золоченом летнике, из-под которого выглядывал край алой рубахи, расшитой вновь же золотом.
Широкий воротник.
Рукава эти.
И держится так, будто подобную красоту каждый день носит. Движения и те стали медленными, плавными, преисполненными какого-то глубокого внутреннего достоинства.
– Любовь, она или сил душе прибавит так, что душа эта с любой напастью справится. Или ранит, и снова так, что до смерти… почти до смерти. А с раненой душой сил жить не остается, – сказала Маруся раньше, чем успела сообразить, что говорит.
А главное, на шутку не переведешь.
Оба смотрят.
Иван чуть хмурится…