Екатерина Началова – Лес будет помнить наши следы (страница 3)
– Видал такого, – подтвердил, изучая лицо. – А ты – не знаешь ли Шира?
Тот ухмыльнулся.
– Да чтоб я в свой капкан попал! Дрей!
– Шир! А ты чего такой широкий?
Они были друзьями двадцать лет назад. От вертлявого худого мальчишки, каким когда-то был Шир, почти ничего не осталось, но синие глаза и широкая улыбка были почти те же, и принадлежали ему, старому другу Дрея. Ох, сколько с ним было наверчено!
– Это чтобы ты не выпирал, рожа волчья! – парировал Шир, приветливо раскрывая объятия. – Откуда? Как? Эк тебя потрепало!
– Медведь пожевал, но выплюнул. Сам как? Как охота?
Они стукнулись плечами. От души похлопав друг друга по спинам, и быстро переговорив, сговорились встретиться вечером и отметить. Дальше Дрей продолжал путь уже в приподнятом настроении.
Дом бабушки, накрытый соломенной шапкой, стоял в ряду других. Пусть земли в лесу полно, селяне выбирали лучшие и самые удобные, ровные места, а их традиционно немного. С одной стороны – пригорок, с другой – овраг, да и доступ к воде всем нужен. Так и ставили дома в обнимку с соседом. Избушка Урсалы выглядела хуже большинства. Оценивающе оглядев поведенные стены и худую крышу, залихватски сдвинутую набекрень, Дрей уверенно перешагнул через порог.
– Рада-рада, ух, какой ты большой! Как дверь! Проходи скорее, волчок, – Урсала слегка растерянно обняла его сухими руками, даже не обхватив широкоплечего мужчину целиком, пригладила поседевшие короткие кудри, а затем засуетилась, принявшись стряхивать крошки со стола. – Сейчас покормлю, сейчас, серуня, только не умирай с голоду. По каким делам тут?
– Тебя захотел проведать. Да и охота здесь хорошая, говорят, – дипломатично ответил Дрей, с неудовольствием прислушиваясь к детскому прозвищу. Ему действительно пришлось пригнуться, чтобы войти в дверь, а потом он с трудом втиснулся в узкое пространство между столом и стеной. Говорить бабушке прямо о том, что приехал забрать, пока поостерегся.
– Да, белок много, – подтвердила бабушка.
– А крупнее есть кто?
– Да много… Ежи вот ходят… – рассеянно ответила она. – Сейчас.
«Ежи?», – Дрей прищурился, оценивая уровень серьезности в ответе. Плохо, если она всерьез: значит голова уже тю-тю.
Урсала делала все так медленно, что мужчина заскучал на стуле. Вздохнул, аккуратно двинул рукой, отодвигая стол на добрый локоть, и опять огляделся. Дом был такой, что проще спалить. Отчаянно пахло стариной. Столу, судя по виду, вчера исполнилось лет сто. Стул под задом едва стоял, шатался так, что страшно было навалиться и приходилось упираться ногами. Дрей глянул в окно: трещины и щели в рамах с палец толщиной.
– Дом-то уже немолод, – вслух произнес, ковырнув ногтем рассохшееся дерево.
– Стоит исче, что ему будет? В дождь крыша течет разве что, – бодро откликнулась старушка, подавая на стол крупно наломанные куски темного хлеба, сырое яйцо, да кислую теплую сметану в старой пиале.
– Крыша? Гляну… Солому, видать, ветер приласкал.
Дрей из вежливости взял кусок хлеба. Макнул в сметану, щурясь, начал послушно есть, хотя не был особенно голоден. Отколупав скорлупки сверху и снизу, быстро выпил яйцо, особенно наслаждаясь прохладным желтком, который всегда любил. Урсая опустилась на соседний стул без спинки, подслеповато разглядывая родственника. Дрей поглядывал на неродную бабушку. Он и молодой ее не видел, помнил уже старой – капризной, но заботливой. Мало что изменилось, разве что светлые глаза стали мутнее, да морщины глубже.
«Сколько ей? Под девяносто, а то и сотню уже, небось…» – жуя, Дрей озабоченно задумался о транспортировке. – «Доедет ли? Или рассыплю по дороге?»
– Ох и вырос ты, охотник. И страшный какой стал! Когда я тебя видела в последний раз, ты как вода гладкий был. Кто тебя так покусал то? – Урсала оценивающе оглядывала его шрамы.
– Белки злые, – хмыкнул Дрей, активно жуя. Правду о том, что шрамы заработал в битвах с тварями Хаоса рассказывать не собирался. А красавчиком он себя и так не считал, так что не обиделся.
Старуха хихикнула.
– Опасные нынче белки растут.
– Зубастые твари, – подтвердил Дрей, набивая брюхо хлебом и между делом думая о мясе.
Кабанчика вроде чуял по пути… Раз в селе отметился, можно было и поохотиться на территории.
– А ты их перед тем как есть, о дерево шибани, – посоветовала Урсала.
«Все-таки шутит. Хорошо».
– Шибаю уж теперь. Видишь, свежих украшений на роже нет.
Урсала только осуждающе покачала головой на длинной тонкой шее. По виду было не понятно, верит она внуку или нет.
Перекусив, Дрей пошатался по дому, огороду. Особенно смотреть было не на что. На редком заборе висела перевернутая корзина из лозы, рядом сушился круглый вязаный ковер. Огород напоминал дикие джунгли: весь зарос сорняками. Между высокими стеблями деловито бродили и рыли землю лапами вездесущие пестрые курицы.
– Садила что в этом году? – Дрей углядел в зарослях заклеванные пучки моркови.
– Немного морквы, да… А там у меня петрушка и лучка чуток, – Урсала показала пальцем куда-то на пучок корней, свитых как косы зарослей. Дрей ни лука, ни петрушки не заметил.
– Угу, вижу… Небось не весело одной, – он осторожно закинул удочку, хотя знал, что рано. – Мать тебя в гости зовет, говорит, вместе веселее.
– Ну-ну.
Урсала глянула на внука насмешливо.
– Гости, сколько хочешь, но не жди – я с тобой не поеду, – наотрез отказалась она, не дожидаясь, когда Дрей сделает прямое предложение. – Мне и тут хорошо. Хожу, видишь, сама. Подмести могу еще, обиходить себя. Травку тоже щиплю. Яички, вот, свои, курочкам спасибо. А, если чего, Рисанюшка меня проведует. То, се, хлеба принесет, воды натаскает… Бывало, супчика сварит – мне отольет. А мне много не надо. Не поеду!
Дрею рассказ о прекрасной самостоятельной жизни не понравился. Добрые соседи – это, конечно, хорошо. А далеко живущие родственники, оставившие бабушку, получаются, кто? Крысы неблагодарные? Не порядок.
– Там лучше будет, бабушка. Ты в городе-то хоть раз была?
– Была, мне не понравилось.
– А теперь понравится.
– А теперь особенно не понравится.
Разговор грозился перейти в противостояние.
– А что за Рисанюшка? – уточнил Дрей, решив пока сменить тему.
– Соседка моя.
– Угу, – хмурясь, снова кивнул Дрей, представляя такую же древнюю старушку. – И что, она вечно за тобой ходить будет? У нее, небось, своя жизнь. А если она помрет, что делать будешь?
К «Рисанюшке» он уже запланировал наведаться, поговорить.
– Нет, она пока не помрет… Что мне у тебя? – Урсая продолжала. – Дом чужой, земля чужая, воздух городской, грязный. А у нас тут благодать, место силы, покой… Не то, что ваша суета. Туда-сюда, сюда-туда, а волков – не продохнуть, не чихнуть! А ты, здоров или как? А чего так и не женился? Женщины вроде не чую. Деток хоть наделал?
– Молод я еще, не созрел, – отшутился Дрей, внутренне мрачнея.
– Ага! Вот-вот седина полезет, а все стебелек свой бережешь. А ты знаешь, что они опадают, отцветают? Как и цветочки женские, у всех одно – со временем все на спад идет, да ближе к земле.
Дрей поморщился.
– Где, говоришь, крыша протекает? – он поднялся, не собираясь обсуждать ни анатомию, ни цветочки, ни отношения.
– Если сегодня держится, это не значит, что завтра не опадет, – категорично возразила Урсала, не поднимаясь. – Нет, бывают, конечно, таланты. Вот у деда твоего…
Мысленно выругавшись, Дрей скорее полез на чердак.
Глава 3. А впереди все то же?
Оглядывалась я раз сто. Вернувшись домой, застыла перед калиткой в огород, настороженно обшаривая глазами лес, и еще раз убедилась, что незнакомец со шрамом меня не преследует. Только потом с облегчением прошла во двор, пугая мирно кудахтающих кур. Потом долго шаркала грязными ногами по траве, чтобы не нести грязь в дом, и бешено стучащее сердце постепенно притихло, улеглось. В полутемном, прохладном доме я окончательно выдохнула, превращаясь обратно в себя. Шагать бесшумно я уже не пыталась, и половицы отчетливо поскрипывали под весом тела.
– Рикон! – стукнула в дверь в комнату сына. Оттуда донеслась только тишина.
– Риса! – тут же отозвалась из другой комнаты мама. – Дойди, давно зову. Где была?
– Выходила… Сейчас! – отозвалась я, опять стукнула в дверь сына, прислушалась. Старая деревянная дверь, сколоченная из досок, смотрела на меня глухо и мрачно. – Рикон! Зубастик?
Из комнаты не отвечали. Обеспокоившись, я застучала в дверь сильнее.
– Не ночевал он, – ворчливо откликнулась на мысли мама.
С беспомощной злостью снова долбанув запертую дверь, я пошла мыть ноги. Утренняя шалость развеялась, как и беззаботное девичество. Наступивший день снова делал меня взрослой, усталой, ответственной за все, всех, и до одури обеспокоенной. Мысль, что Рикон опять не ночевал дома, волновала сильнее прочих.
«Где ходит всю ночь? А вдруг с Широм? Только бы не с ним, хоть бы… Хоть бы просто шлялся с такими же волчатками, как он».
В зеркале отразилась женщина с потемневшими глазами, скорбными, крепко сжатыми губами и платьем… шиворот-навыворот!