Екатерина Мосина – Протокол Свободы: синдром Золушки (Книга 1) (страница 2)

В воздухе перед ней, прямо над столом, засветился текст. Он висел в пространстве, как субтитры к фильму. Строки бежали сверху вниз, полупрозрачные, но абсолютно чёткие.

[ПРОГРАММА: АЛИСА В. КОД "ЗОЛУШКА"]

СТАТУС: АКТИВНА

ПРИОРИТЕТ: ОДОБРЕНИЕ СОЦИУМА

БАЗОВОЕ УСЛОВИЕ: ЕСЛИ Я ПОЛЕЗНА – Я СУЩЕСТВУЮ

ЭНЕРГИЯ: 34% (ИСТОЩЕНИЕ)

ТРЕВОГА: ВЫСОКАЯ

СЦЕНАРИЙ ПО УМОЛЧАНИЮ: ЖЕРТВЕННОСТЬ

РЕКОМЕНДАЦИЯ: ПРОДОЛЖАТЬ УГОЖДАТЬ

Алиса замерла.

Текст пульсировал, словно живой. Словно она – этот текст. Словно её сознание было всего лишь окном, в котором исполняется чужая программа.

Она хотела закричать. Позвать на помощь. Спросить у кого-то: «Ты это видишь? Я схожу с ума?»

Но вместо этого она сделала то, что подсказал ей внутренний голос – не тот, чужой, что требовал угождать, а другой, тихий, который она не слышала много лет.

Она сказала:

– Я хочу быть автором.

Текст вспыхнул ярче – и исчез.

Но в тот момент Алиса поняла две вещи.

Первая: она не была автором своей жизни. Всё, что она считала своими желаниями, было чужими командами. Она не выбирала – она исполняла.

Вторая: раз она это увидела – значит, она может это изменить.

Потому что, если ты замечаешь код, ты можешь его переписать.

А если ты можешь переписать код – ты больше не программа.

Ты – та, кто пишет!

Где-то далеко, в материнской квартире, женщина шестидесяти двух лет посмотрела на телефон и нахмурилась: дочь не звонила уже три дня. Она взяла трубку, собираясь набрать знакомый номер, чтобы напомнить о долге, о любви, о том, что «ты меня совсем забыла».

Но на этот раз трубка молчала.

Сценарий дал сбой.

ЭПИГРАФ

Память – это не архив, а тюрьма, в которой мы держим себя сами. Ключи от камер всегда в руках той версии нас, которая сидит за решеткой. Только она решает, какой факт считать истиной, а какой – преступлением.

Но вот что странно: воображение не знает времени. Если ты можешь представить прошлое иначе – значит, его можно изменить. Реальность не застывает, как бетон. Она хранится в нас как расплавленный воск, готовый принять новую форму.

Ты не жертва обстоятельств. Ты – жертва интерпретации. Смени интерпретацию – и цепи спадут.

– Из архива неопубликованных дневников, запись №1

Часть I: Обнаружение системы. Глава 2. Импринт и точка сборки

Она не помнила, как оказалась на полу.

Алиса сидела на холодном линолеуме кухни, прислонившись спиной к холодильнику, и смотрела в одну точку. Чайник давно вскипел и остыл. Творог так и остался стоять на столе – нетронутый, обреченный.

В голове звенела пустота. Тот странный текст, горевший в воздухе, исчез, но оставил после себя ощущение, сравнимое разве что с тем, как если бы у тебя сняли шоры с глаз, а ты понял, что всю жизнь смотрел не на дорогу, а на картинку дороги.

«Я – автор своей жизни!».

Она сказала это вслух. И мир ответил.

Но не словами.

Алиса почувствовала, как пространство вокруг начинает вибрировать – едва заметно, на грани восприятия, как гул трансформатора в подвале. Воздух стал плотнее. Края предметов потеряли резкость. И вдруг – она провалилась.

Это не было сном.

Это было похоже на то, когда в лифте резко нажимают кнопку подвала, а ты не успел сгруппироваться, и желудок уходит в пятки. Только провалилась не она – провалилось время.

Алиса моргнула – и вместо кухни увидела детскую комнату.

Старые обои в розовый цветочек. Ковёр с вытертым ворсом, на котором она училась ползать. Пластиковый столик с игрушечной посудой. И запах – тот самый, из детства: смесь вареной капусты, советской мебельной политуры и маминых духов «Красная Москва».

Алиса стояла посреди комнаты и смотрела на себя – маленькую, лет семи.

Девочка сидела на ковре и расчесывала куклу. Волосы у куклы были спутанные, девочка старательно водила расческой, но пряди не поддавались. На лице – сосредоточенность. Она хотела, чтобы кукла была красивой. Чтобы мама похвалила.

В комнату вошла женщина. Молодая, уставшая, с перманентным напряжением в складках губ. Бабушка Алисы. Она несла таз с бельем.

– Опять играешь? – голос был не злым, но колючим. – Лучше бы посуду помыла. Я целый день на работе, а ты тут в игрушки играешься. Белоручка растёшь.

Девочка съежилась. Кукла выпала из рук.

– Я не белоручка, – тихо сказала она. – Я сейчас помою.

– Поздно уже, – отрезала бабушка. – Сама помою. Вечно от тебя никакой помощи.

Алиса-взрослая смотрела на эту сцену со стороны и чувствовала, как в груди разливается знакомая тяжесть. Вина. Та самая, липкая, въедливая, которая преследовала её всю жизнь. «Я недостаточно помогаю. Я ленивая. Я плохая внучка, плохая дочь, плохой человек».

Но сейчас, глядя на эту сцену со стороны – из странного пространства между памятью и реальностью, – Алиса вдруг заметила нечто, чего не замечала раньше.

Бабушка была не злой.

Она была уставшей. И она повторяла слова, которые когда-то говорили ей. Это был не её текст. Она просто транслировала код, который получила от своей матери, та – от своей, и так до самых корней, до тех пор, пока первая женщина в роду не сказала своей дочери: «Ты должна быть полезной, иначе тебя не будут любить».

Вот она, Точка Сборки.

Алиса поняла это внезапно, как вспышка молнии в ночи. Её программа «Золушка» не была написана для неё. Она была передана ей по наследству, как старая шуба, которую носят, потому что выбросить жалко, а сшить новую – страшно.

Но где же её сцена?

Где тот момент, когда она впервые согласилась быть Золушкой?

Комната качнулась, поплыла – и Алиса провалилась глубже.

Теперь она стояла в коридоре той же квартиры, но годы перелистнулись назад. Ей было пять.

Мама – молодая, с длинными волосами, ещё не тронутыми сединой, – стояла на коленях перед маленькой Алисой. В руках у мамы были щипцы для завивки. Алиса помнила этот момент. Она помнила его всю жизнь. Но никогда не смотрела на него так, как сейчас.

– Алиса, не вертись, я же обожгу тебя, – мамин голос был раздражённым. – Сиди смирно.

Маленькая Алиса замерла. Она боялась щипцов. Они были горячими, пахли палёным волосом и казались ей чудовищным инструментом пыток. Но мама сказала сидеть смирно – значит, надо сидеть смирно.

– Вот, – мама закончила завивать последнюю прядь. – Теперь ты красивая. Как куколка.

Девочка робко улыбнулась.

– А если я не буду сидеть смирно, ты меня больше не будешь любить?