Екатерина Мордвинцева – Срочно требуется помощница. Любовь не предлагать (страница 23)

В экипаже, пока Лео спал на сиденье, завернувшись в отцовский плащ, Вальтер сидел напротив меня, глядя в темнеющее окно. И я видела, как в его лице происходит медленная, мучительная работа. Он анализировал. Как я. Но анализировал свои чувства.

Он осознавал, что этот день, несмотря на всю свою панику, был лучшим за долгие годы. Что смех сына стоил всех его страхов. И что этот день стал возможен не благодаря его магии, не благодаря его контролю, а благодаря системе, которую принесла я. Благодаря моему спокойствию, моим таблицам, моему безрассудному предложению составить список желаний.

И тогда до него дошла более страшная и более глубокая правда. Он боялся не за Лео. Нет. Лео сегодня был в безопасности — в безопасности, которую создавала не магическая защита, а предсказуемость, радость и присутствие Алисы. Он боялся потерять это. Потерять эту хрупкую, новообретённую стабильность. Потерять тот порядок, который вошёл в его хаотичный, наполненный страхом мир вместе со мной.

Он зависел от моей рассудочности. От моих методов. От меня. И это была не профессиональная зависимость. Это было нечто иное. Более личное, более опасное. Это была привязанность. К женщине, которая навела порядок в его сыне и, сам того не желая, начала наводить порядок в его собственной жизни.

Он посмотрел на меня. В полумраке кареты его серые глаза были тёмными и нечитаемыми, но в них горел холодный, ясный огонь осознания.

— Алиса, — сказал он, не как граф, не как заказчик. Просто как человек, констатирующий факт. — Мы должны продлить ваш контракт. На неопределённый срок.

Это было не предложение. Это было признание необходимости. И кое-чего ещё.

Я встретила его взгляд и кивнула.

— Это можно обсудить. С составлением нового списка условий.

Уголок его рта дрогнул. Почти улыбка.

— Естественно. Со всеми пунктами.

Экипаж катил по мостовой, увозя нас обратно в особняк-крепость. Но что-то уже изменилось навсегда. Стены всё ещё стояли, но внутри них теперь жила не только тень страха, но и сладкий, липкий вкус мороженого, детский смех и молчаливое согласие двух взрослых о том, что этот странный, не магический порядок — именно то, что им нужно.

«Пункт 1: Эксперимент с выражением желаний успешен. Выявлены ключевые потребности субъекта. Пункт 2: Социальная интеграция в контролируемых условиях (парк) прошла без инцидентов. Наблюдается положительная динамика. Пункт 3: Заказчик демонстрирует поведение, выходящее за рамки гиперопеки, на основе доверия к методике. Пункт 4: Получено неформальное предложение о долгосрочном сотрудничестве. Признак высокой степени удовлетворённости результатами. Пункт 5: Личное наблюдение: эмоциональная привязанность Заказчика к обеспечиваемой стабильности становится фактором, требующим учёта в дальнейшем взаимодействии.»

Я мысленно завершила отчёт, глядя на спящего Лео. Но где-то за строками этого отчёта, в тёмном углу души, который я старательно не каталогизировала, тоже теплилось что-то новое. Не данные. Не анализ. Просто тихое, тёплое удовлетворение. Почти… счастье. От хорошо выполненной работы. И от того, что меня за неё благодарят не только графиками, но и счастливыми глазами ребёнка и молчаливым признанием его отца.

Глава 23

Совещание было рутинным. Мы обсуждали смету на следующий квартал для «Студии двух лун», которую Вальтер, как куратор, теперь официально спонсировал. Стол был завален бумагами: счета от поставщиков, расчёты зарплат, планы закупок. Солнечный свет (большой луны, Сестры) падал ровными квадратами на стол, в которых плясала пыль. Я указывала на нестыковку в отчёте Алекса: он запросил на «усиливающие кристаллы для изоляционной комнаты» сумму, в три раза превышающую рыночную, основываясь на каталоге какого-то эксклюзивного мастера из столицы.

— Здесь явная ошибка или намеренное завышение, — говорила я, тыча пальцем в цифру. — Я сверила с прайсами пяти других поставщиков, включая рекомендованного Комитетом. Даже с учётом доставки разница составляет двести двадцать крон. Это либо некомпетентность, либо попытка завысить бюджет. Предлагаю вычеркнуть эту позицию и внести запрос по стандартному каналу.

Вальтер сидел напротив, подперев подбородок рукой. Он слушал, кивал, его внимание, казалось, было полностью поглощено колонками цифр. Мы работали слаженно, как два шестерёнки в одном механизме. Он задавал уточняющие вопросы по магической части, я — по финансовой и логистической. Это был наш язык. Безопасный, предсказуемый, продуктивный.

И вот, когда я закончила свой аргументированный монолог и подняла на него глаза, ожидая его вердикта («Вы правы, вычеркнуть» или «Оставьте, но запросите обоснование»), он не сказал ничего из этого.

Он смотрел на меня. Не на бумагу. На меня. Его серые глаза, обычно острые и оценивающие, смягчились, стали задумчивыми. В них плавала пыль в солнечном луче.

— Ваши глаза, — произнёс он тихо, голосом, лишённым всякой деловой интонации, — когда вы находите ошибку в расчётах… они становятся цвета грозового неба.

Время остановилось.

Звук за окном — крик торговца, скрип экипажа — исчез. Тишина в кабинете стала густой, звонкой, натянутой как струна. Даже пылинки в луче света, казалось, замерли.

Мой мозг, только что с лёгкостью оперировавший трёхзначными числами и процентами, дал сбой. Синтаксическая ошибка. Несоответствие данных. «Глаза… грозового неба». Это не относилось к смете. Это не было вопросом, утверждением или критикой по делу. Это было… личное наблюдение. Комплимент. Высказанное вслух. Здесь. На рабочем совещании.

Тепло ударило мне в лицо, под кожу, налило щёки густым, предательским румянцем. Я почувствовала, как кровь отливает от кончиков пальцев, оставляя их холодными. В груди что-то беспорядочно забилось.

— Я… — мой голос сорвался, стал хриплым. Я откашлялась, пытаясь вернуть контроль. — Пункт 7.2 сметы требует перепроверки со стороны закупочного комитета. Я… я подготовлю сравнительную таблицу.

Я говорила что-то. Что-то безопасное, деловое, бессмысленное в данный момент. Я встала, собрав бумаги с такой поспешностью, что несколько листов соскользнули на пол. Я не стала их поднимать. Не смогла бы нагнуться — мир плыл.

— Мне нужно… свериться с первоисточниками в библиотеке, — выдавила я, глядя куда-то в пространство над его левым плечом. — Извините.

И я почти выбежала из кабинета. Не быстрым деловым шагом. Побежала. По коридору, мимо удивлённого слуги, в сторону библиотеки, но не зашла в неё, а проскочила дальше, в маленькую, никому не нужную комнатку для хранения старых карт, и закрылась там.

Темнота, пахнущая пылью и старым пергаментом, обняла меня. Я прислонилась к холодной стене, пытаясь отдышаться. Ладони были влажными. Сердце стучало где-то в горле. «Цвета грозового неба». Что это значит? Какие данные? Какая классификация?

Мой разум, отчаянно цепляясь за привычные рельсы, пытался анализировать.

Событие: нерелевантное личное замечание Заказчика в рамках рабочего совещания.

Возможные причины:

1. Усталость, потеря концентрации. (Маловероятно, учитывая его обычную собранность.)

2. Тест на профессиональные границы. (Но зачем такой странный, поэтичный тест?)

3. Спонтанная эмоциональная реакция, вызванная…

На этом мысль забуксовала. Вызванная чем? Моей эффективностью? Моими глазами?

Я подошла к запылённому оконцу, в котором тускло светилась малая луна. Попыталась увидеть в нём своё отражение. Глаза. Карие. Обычные. Ничего особенного. «Грозовое небо» — это про синеву, про серость, про вспышки. У меня не такие. Он ошибся. Должен был ошибиться. Или… или он видел что-то, чего не видела я.

Это было невыносимо. Эта неопределённость. Эта дыра в логике происходящего. Он нарушил протокол. И я… я отреагировала не по протоколу. Я сбежала. Как испуганный кролик.

«Пункт 1: Инцидент во время совещания. Заказчик допустил личное высказывание, не относящееся к работе. Пункт 2: Моя реакция была неадекватна (побег, потеря собранности). Пункт 3: Требуется анализ мотивов Заказчика для предотвращения повторения сбоя в коммуникации. Пункт 4: Необходимо восстановить профессиональную дистанцию. Немедленно.»

Но как? Как восстановить дистанцию, когда её нарушил он? И когда сама мысль об этом высказывании заставляет кровь приливать к лицу?

Вальтер остался сидеть в кабинете. Он смотрел на дверь, которую она захлопнула. На листы бумаги, упавшие на пол. На солнечный луч, где уже снова беззаботно кружилась пыль.

Он провёл рукой по лицу. Что он наделал?

«Ваши глаза… цвета грозового неба». Боги, это прозвучало как строка из дешёвого романа, который он читал в юности. Это вырвалось. Совершенно неконтролируемо. Он смотрел на неё, на эту женщину, так яростно сосредоточенную на цифрах, с карандашом в руке и лёгкой складкой недовольства между бровей, и вдруг увидел не администратора, не аналитика. Увидел её. Ярость её концентрации, холодную синеву уверенности в её взгляде, которая действительно напоминала ему небо перед бурей — мощное, чистое, несущее перемены. И слова выскочили сами.

Он напугал её. Он видел, как она покраснела, как её безупречная маска деловитости треснула, обнажив что-то уязвимое и живое. И это зрелище — Алиса Соколова, растерянная и краснеющая — поразило его сильнее, чем любой её безупречный отчёт.