Екатерина Мордвинцева – Невеста не из того теста (страница 31)

Голова шла кругом, мир терял чёткие очертания. Я провёл рукой по лицу, пытаясь смахнуть наваждение, но оно сидело глубоко внутри, разъедая мою уверенность. И в этот момент до меня сквозь толщу дубовой двери донеслись приглушённые, но отчётливые голоса из коридора. Сначала это был лишь неразборчивый гул, фоновая какофония эмоций. Но затем я с абсолютной ясностью узнал голос Марисы. И другой, мужской, хриплый — Локвуда, того самого студента, чьё отчисление я только что подписал.

Любопытство, смешанное с ёмким, тяжёлым дурным предчувствием, заставило меня подняться и бесшумно подойти к двери. Я не опускался до подслушивания в замочную скважину. Нет. Я прислушивался. К голосу судьбы, который, казалось, намеренно запутывал меня. К правде, которая, как змея, ускользала из моих рук.

И то, что я услышал, заморозило кровь в жилах и вытеснило из лёгких последние остатки воздуха.

«...спровоцировать её... заставить её показать своё истинное лицо... её собственная, дикая, неконтролируемая сила станет её палачом... Рихард сам изгонит её... как опасную, безумную ведьму...»

Голос Марисы. Голос той, кого я назвал своей невестой, перед кем преклонил колено, чью руку попросил у её отца. Он был сладок, как самый изысканный нектар, и смертельно ядовит, как отрава. В нём не было и тени того испуганного, растерянного трепета, той оскорблённой невинности, которые она с таким мастерством разыгрывала минуту назад в моём кабинете. В нём был лишь холодный, безжалостный, выверенный до мелочей расчёт. Убийственный план, облечённый в шёпот.

Она говорила о Ясмине. Не как о человеке, не как о сестре, а как о вещи. Как об угрозе, которую нужно «обезвредить». Как о помехе, которую требуется устранить. Она намеренно, с ледяной жестокостью, натравливала на неё озлобленного, отчаявшегося Локвуда, чтобы та что? Показала свою силу? Ту самую силу, что разбросала уличных грабителей? Ту самую силу, что теперь, после её визита к лесной ведьме, стала частью того загадочного, двойного «аромата», что сводил меня с ума?

Кто она, моя невеста? Та милая, утончённая, слегка надменная девушка, какой всегда представлялась? Или это — её истинное лицо, прикрытое безупречными манерами и дорогими платьями? Холодная, жестокая интриганка, плетущая паутину лжи и подставы с искусством, достойным лучшего применения?

А Ясмина? Что, если она ни в чём не виновата? Что, если все её «преступления» — её неудачи в магии, её вспыльчивость, её отчаянные поступки — являются лишь горькими плодами чужих манипуляций и её собственного, выстраданного отчаяния? Что, если её сила — не проклятие, а дар, который кто-то пытался украсть или подавить? И её поход к Вельде был не прихотью испорченной барышни, а последним, отчаянным криком о помощи, на который я, её предназначенная защита и опора, не откликнулся?

Вопросы, острые и безжалостные, как кинжалы, обрушились на меня лавиной, сметая все прежние уверенности, все удобные иллюзии. Я стоял, опершись лбом о холодное дерево двери, и не знал, кто прав. Не знал, кому верить. То самое, первоначальное, чистое чувство к Ясмине, та самая, неистовая тяга, что когда-то взорвала моё сердце, теперь кричало внутри меня, умоляя, требуя защитить её. Но голос разума, холодный и циничный, твердил о доказательствах, о её «нестабильности», о цепочке скандалов, что следовали за ней по пятам.

Но теперь у меня были новые, шокирующие доказательства. Слова моей невесты, полные такого яда и коварства, от которых стыла кровь.

Я отшатнулся от двери, будто обжёгшись о раскалённое железо. Во рту стоял горький, металлический привкус осознания собственной слепоты. Я был глупцом. Слепым, самоуверенным глупцом, который позволял себе плыть по течению, доверяя поверхностному впечатлению и голосу крови, который, как теперь с ужасом выяснялось, мог быть обманут, подменён, осквернён.

Нет. С этого момента всё должно измениться. Всё.

Я подошёл к огромному арочному окну, глядя на суровые, мрачные башни Айстервида, на серое, низкое небо, давящее на крыши. Здесь, в этих древних стенах, пропитанных магией и тайнами, скрывалась разгадка. Кто такая Ясмина Гейтервус на самом деле? Что за тёмные секреты скрывает за своим безупречным фасадом Мариса? И что за могущественные, чуждые силы были приведены в движение вокруг них обеих, сделав меня пешкой в своей игре?

Мой первоначальный, слепой гнев улёгся, сменившись холодной, стальной, не знающей сомнений решимостью. Я, Рихард де Сайфорд, более не буду марионеткой в чужом спектакле. Я не буду слепо следовать голосу крови, если он ведёт меня в пропасть лжи и предательства.

Я развернулся от окна и твёрдым, мерным шагом, от которого гулко отдавалось в каменных плитах пола, направился обратно к своему столу. Пришло время отбросить эмоции, отбросить предубеждения и включить разум, острый и беспристрастный, как отточенный клинок. Пришло время провести собственное, тщательное расследование. И начать его нужно с самого начала, с того, с чего начался этот водоворот, — с Ясмины Гейтервус. И с того тёмного, запретного леса, в который она отправилась за помощью, которую я, по всей видимости, был обязан ей дать.

Мысль о промедлении была невыносима. Каждая секунда, проведённая в стенах академии в бездействии, отзывалась в висках навязчивым, унизительным стуком: «Слепец. Глупец». Воздух в кабинете, пропитанный приторным ароматом Марисы и горькой яростью Ясмины, стал мне ненавистен. Мне нужно было мчаться к источнику этой ядовитой правды.

Я не стал вызывать карету. Мне требовалась скорость, тишина и полная свобода от посторонних глаз. Выйдя в ночь, я свернул в самый тёмный угол внутреннего двора, где тени от высоких башен ложились гуще всего. Холодный ветер рвал полы плаща, предвещая непогоду. Идеально.

Сосредоточив волю, я позволил древней силе, дремавшей в крови, вырваться наружу. Кости рук и плеч с хрустом изменили форму, кожа покрылась прочнейшей тёмно-серой чешуёй, напоминающей полированный обсидиан. За спиной, разрывая ткань камзола, расправились мощные кожистые крылья.

Взметнувшись в воздух с глухим взмахом, что заставило задрожать стёкла в ближайших окнах, я набрал высоту. Лес, где обитала Вельда, лежал чёрным, бездонным пятном на горизонте. Я летел низко, почти касаясь вершин деревьев, позволяя ледяным потокам воздуха обжигать чешую. Это очищало разум. Внизу мелькали огоньки Дэрвуда, но я обходил их стороной, прокладывая путь напрямик, через спящие холмы и мрачные, безлюдные долины.

Но лес, казалось, защищал свою хозяйку. Когда я снизился, чтобы найти поляну, знакомую по прошлым визитам, воздух сгустился, превратившись в плотную, влажную пелену. Магический туман, неестественный и вязкий, окутал меня, искажая пространство. Деревья начали двигаться, их корявые ветви тянулись, словно живые щупальца, пытаясь схватить, опутать. Это была не просто иллюзия — я чувствовал, как древняя, дикая магия давит на крылья, пытаясь пригнуть к земле.

С рычанием, в котором смешались ярость и нетерпение, я выдохнул струю сжатого, раскалённого воздуха. Он не был огнём, но туман вокруг мгновенно испарился с шипением, а ветви, коснувшиеся меня, обуглились и отступили. Лес на мгновение затих, почуяв силу, превосходящую его собственную. Этого хватило, чтобы я увидел внизу ту самую зловещую поляну и низкую, почерневшую лачугу.

Я приземлился на краю поляны, с силой вонзив когти в сырую землю. Чешуя с тихим шелестом скрылась, кости снова приняли человеческую форму. Разорванный камзол я сбросил, остался лишь в тёмных штанах и сапогах, накинув плащ на обнажённый торс. Вид, должно быть, был устрашающий: разгневанный мужчина, появившийся из ночи и тумана, с горящими гневом глазами и дымящимся от остаточной магии дыханием.

Дверь в хижину Вельды была закрыта. Я не стал стучать. Я толкнул её, и та, с оглушительным, многотонным скрипом, словно протестуя до последнего, подалась внутрь.

Воздух ударил в нос — густой, сладковато-тленный, с примесью сушёных трав и чего-то металлического. Вельда сидела за своим столом, что-то растирала в ступе. Она не вздрогнула, не обернулась. Казалось, она ждала.

— Опоздал, дракон, — проскрипела она, не отрываясь от своего занятия. — Сейчас приемные часы для утренних червей. У старухи график.

— Мы будем говорить сейчас, — мой голос прозвучал низко и громко, заставляя дрогнуть пламя сальных свечей. Их чадный дым стелился по комнате, смешиваясь с паром от моего дыхания.

— Буду-буду, — она буркнула с издевкой, наконец повернув ко мне своё морщинистое, как печёное яблоко, лицо. Её маленькие, чёрные глазка блестели в полумраке. — Все хотят с Вельдой поговорить. Все такие важные, такие спешные. А старуха что? Должна пыль с ног сбивать? Проваливай! Не до тебя.

Шагнул вперёд, и пол подо мной жалобно скрипнул. Я положил на стол между нами небольшой, но тяжёлый кожаный мешочек. Он упал с глухим, многообещающим стуком.

— Я не прошу. Я покупаю, — сказал я, и в голосе моём не было ни капли просьбы, лишь стальная воля. — Правду. Всю. О мисс Гейтервус. О том, что ты с ней сделала.

Она с притворным безразличием потянулась к мешочку и развязала его. Три самоцвета, извлечённые из самой глубины родового хранилища, лежали на грубой древесине. Камни Сердца Вулкана. Они пульсировали тусклым, глубоким багровым светом, словно в них всё ещё билась жизнь древней магмы. Свет озарял связки сушёных жаб под потолком и банки с мутными жидкостями, делая их ещё отвратительнее.