Екатерина Мордвинцева – Месть. Холодное блюдо любви (страница 70)

Он посмотрел на неё.

— Ты не боишься моей любви?

— Боюсь, — призналась она. — Но это не значит, что я должна бежать.

Она встала.

Подошла к камину.

Он горел — тихо, ровно, уютно. Пламя лизало поленья, и в этом танце огня было что-то гипнотическое, почти магическое.

— Холодно в твоей библиотеке, — сказала она.

— Я не чувствую холода, — ответил он. — Проклятие согревает.

— А я чувствую, — она поёжилась — не потому, что было холодно, а потому что так нужно было по сценарию. — Можно я посижу у огня?

— Конечно, — сказал он. — Это твой дом.

Она села в кресло у камина — мягкое, обитое тёмно-зелёным бархатом. Подвинулась ближе к огню. Поправила платье — небрежно, как будто случайно, открывая плечо чуть больше, чем следовало.

Николас смотрел на неё.

Она чувствовала его взгляд — тяжёлый, горячий, почти осязаемый.

— Ты сегодня особенно красива, — сказал он.

— Я всегда красива, — ответила она. — Просто сегодня у тебя есть время заметить.

— Сегодня у меня есть время на многое, — сказал он. — Например, смотреть на тебя.

— Смотри, — разрешила она. — Я не против.

Он встал.

Подошёл к камину.

Сесть рядом — на пол, у её ног, как верный пёс. Она не ожидала этого. Не планировала. Но он сделал это — просто потому, что хотел быть ближе.

— Ты странный, — сказала она.

— Знаю, — ответил он. — Ты уже говорила.

Он смотрел на огонь.

Она смотрела на него.

На его профиль — острый, почти хищный. На его руки, лежащие на коленях. На его губы — сухие, потрескавшиеся, которые она хотела поцеловать.

Нет.

Не хотела.

Должна была.

По сценарию.

— Николас, — позвала она.

— Да?

— Я хочу кое-что сделать.

— Что?

Она наклонилась к нему.

Коснулась губами его щеки.

Так легко, так невесомо, как тогда — у алтаря, только наоборот.

Он замер.

Всё его тело — огромное, сильное, всегда напряжённое — вдруг расслабилось. Плечи опустились. Голова чуть склонилась. Он закрыл глаза.

— Зачем? — прошептал он.

— Потому что хочу, — ответила она.

— Ты не хотела раньше.

— Раньше я боялась.

— Чего?

— Себя, — ответила она. — Своих чувств. Твоих чувств. Этой… связи, которая между нами.

Глаза его были закрыты.

Он казался таким уязвимым — этот сильный, суровый человек, который выстоял против проклятия, против теней, против смерти. А против её поцелуя — не выстоял.

— Азалия, — сказал он. Голос его сорвался.

— Что?

— Я люблю тебя.

Она знала это. Он говорил раньше. В дневнике. В разговорах. В поступках. Но сейчас — сейчас это прозвучало иначе. Тихо. Почти испуганно. Как признание, которое не ждёт ответа.

— Я знаю, — сказала она.

— Я люблю тебя с первой встречи, — сказал он. — С того момента, как ты обронила перчатку на пороге библиотеки.

— Какую перчатку? — спросила она.

— Ты не помнишь? — он открыл глаза. — Я приехал к твоему отцу подписывать контракт. Ты выходила из библиотеки — с книгой в руках, с сердитым лицом. У тебя была красная перчатка — левая, с вышивкой в виде дракона. Ты обронила её, когда проходила мимо. Я поднял. Хотел отдать. Но ты ушла, не заметив.

— И ты…

— Я спрятал её, — сказал он. — Храню до сих пор. В шкатулке. Рядом с медальоном.

Азалия смотрела на него.

Она не помнила перчатку. Не помнила тот день. Не помнила, как выходила из библиотеки, как сердилась, как проходила мимо незнакомого мужчины, который смотрел на неё так, будто она была солнцем.

— Ты любишь меня с того дня? — переспросила она.

— С того самого, — кивнул он. — С той самой секунды. Я увидел тебя — и понял: вот она. Та, ради кого я готов умереть. Та, ради кого я готов жить.

— Это безумие, — сказала она.

— Я знаю, — ответил он. — Но я не могу ничего с собой поделать.

Он взял её руку.

Поцеловал.

В каждый палец — медленно, почти благоговейно.