Екатерина Мордвинцева – Как профукать праздник. Любовь в больничной палате (страница 6)

А теперь? Теперь я здесь. В этой белой палате. С капельницей в руке и с такой болью в голове, что даже мысль о полёте казалась невыносимой.

— Мои подруги должны были лететь сегодня, — сказала я вслух, и голос дрогнул. — На море. Встречать Новый год.

— А ты, значит, не полетишь? — Марья Ивановна посмотрела на меня с сочувствием. — Эх, милая, ничего. Не век тебе тут лежать. Поправишься — и полетишь. Море никуда не денется.

Я хотела ответить, что дело не в море, не в отпуске, а в том, что я должна была быть там, с ними, вместе, но слова застряли в горле. Вместо них пришло странное ощущение — смесь горечи, вины и какой-то смутной тревоги, которую я не могла объяснить.

— Кристина? — голос Марьи Ивановны вывел меня из задумчивости. — Ты как, милая? Бледная вся. Позвать кого?

— Нет, спасибо, — я попыталась улыбнуться. — Всё хорошо. Просто голова болит.

— После сотрясения — оно и понятно, — соседка кивнула с видом знатока. — У меня муж в молодости с лестницы упал, так три недели потом мучился. Головные боли, тошнота, светобоязнь. Врач сказал — покой нужен и никаких нагрузок. Так что ты лежи, не дёргайся.

Я кивнула и снова уставилась в потолок. Мысли ворочались медленно, тягуче, как патока. Я пыталась вспомнить всё, что случилось после аварии, но память подсовывала только обрывки: яркий свет, чьи-то руки, капельница, низкий спокойный голос, который просил меня не засыпать.

— Кристина, вы меня слышите? Не засыпайте.

Этот голос. Я помнила его. Он был негромким, но каким-то особенным — глубоким, с лёгкой хрипотцой, которая делала его удивительно... тёплым. Даже сквозь боль и страх я чувствовала это тепло, как чувствуют сквозь одеяло тепло чьих-то рук.

— Кристина Фролова?

Голос прозвучал рядом, и я вздрогнула. Дверь палаты была открыта, и на пороге стоял он.

Я не сразу поняла, что это тот самый голос. Сначала я просто увидела мужчину — высокого, широкоплечего, в белом халате, который сидел на нём так, словно был второй кожей. Тёмные волосы, чуть длиннее, чем обычно носят врачи, падали на лоб, и он машинально откинул их назад, когда вошёл. Лицо его было сосредоточенным, серьёзным, но в уголках губ пряталась лёгкая, едва заметная улыбка.

А потом я посмотрела ему в глаза.

Серые. Они были серыми — глубокими, внимательными, с каким-то странным оттенком, который менялся в зависимости от того, как падал свет. В утренних лучах, пробивавшихся сквозь тюль, они казались почти прозрачными, цвета северного неба после дождя. В них не было той холодной профессиональной отстранённости, которую я привыкла видеть у врачей. Было что-то другое — живое, настоящее, такое, что заставило меня забыть на секунду о боли и о том, где я нахожусь.

— Доброе утро, — сказал он, подходя к моей койке. Его шаги были уверенными, но мягкими — он двигался с той спокойной грацией, которая бывает у людей, привыкших к тишине и к тому, чтобы не тревожить лишними звуками тех, кто нуждается в покое. — Как спалось?

Я попыталась сесть, чтобы выглядеть менее беспомощной, но голова тут же закружилась, и я с глухим стоном опустилась обратно на подушку.

— Не надо, — он положил руку мне на плечо, останавливая. Рука была прохладной, но не холодной, и его прикосновение почему-то не вызвало желания отстраниться. — Лежите. Сейчас я вас осмотрю, и если всё в порядке, сможете постепенно вставать. Но не раньше.

Я кивнула, чувствуя, как от его прикосновения по спине пробежали мурашки. Или это от боли? Я не была уверена.

Он взял мою карту, висевшую в ногах кровати, и начал её листать. Я смотрела на его руки — длинные пальцы, ухоженные ногти, спокойные, уверенные движения. Врач, который знает, что делает. Врач, который не суетится, не мечется, не задаёт лишних вопросов. Врач, который просто делает свою работу, но делает её так, что это успокаивает лучше любых слов.

— Кристина Фролова, двадцать семь лет, — прочитал он вслух, словно проверяя. — Сотрясение средней степени тяжести, ушиб грудной клетки, множественные гематомы. Поступили сегодня ночью, три часа сорок минут. Состояние на момент поступления — стабильно тяжёлое, потеря сознания до четырёх минут. Сейчас — как себя чувствуете?

— Голова болит, — ответила я честно. — И кружится, когда пытаюсь сесть.

— Тошнит?

— Немного. Не так сильно, как ночью.

— Хорошо, — он отложил карту и подошёл ближе. — Давайте проверим реакцию. Смотрите на мой палец.

Он поднял указательный палец перед моими глазами, и я послушно проследила за ним взглядом — вверх, вниз, влево, вправо. Его лицо было совсем близко, и я вдруг заметила, что у него есть маленькая родинка над левой бровью, и что ресницы у него тёмные, густые, и что от него пахнет чем-то свежим, мятным, совсем не больничным.

— Глазные мышцы работают нормально, — сказал он, опуская руку. — Зрачки реагируют на свет. Теперь поднимите руки.

Я подняла руки — медленно, осторожно, чувствуя, как дрожат пальцы.

— Сожмите мои.

Я сжала. Он ждал, пока я не ослабила хватку, потом кивнул.

— Сила в руках хорошая. Теперь ноги. Можете согнуть?

Я попыталась согнуть ноги в коленях, и у меня получилось, хотя движения были неуклюжими, какими-то деревянными.

— Отлично, — он сделал пометку в карте. — Чувствительность не нарушена, двигательные функции сохранены. Это хорошие признаки.

— Значит, всё не так плохо? — спросила я, чувствуя, как надежда загорается где-то глубоко внутри.

— Всё так, как есть, — ответил он с лёгкой улыбкой. — Сотрясение — это не шутка, но при правильном лечении и соблюдении режима восстановление проходит без последствий. Вам нужно лежать, никаких нагрузок, никакого чтения, никакого телефона в первые дни. Глазам нужен отдых.

— Телефона у меня всё равно нет, — горько усмехнулась я. — Он, наверное, в машине остался.

— Ольга — ваша подруга? — он посмотрел на карту. — Та, что была с вами?

— Да, — я вдруг почувствовала, как сердце забилось чаще. — Вы не знаете, как она? Мне сказали, что её выписали, но...

— Всё в порядке, — его голос был спокойным, уверенным, и я почему-то сразу поверила. — У неё диагностировали лёгкие ушибы мягких тканей, госпитализация не потребовалась. Она дала координаты, обещала приехать, как только сможет. Сейчас она, наверное, уже дома, отдыхает.

Я выдохнула. Выдохнула так глубоко, как только могла, и почувствовала, как напряжение, которое сжимало грудь всё это время, немного ослабло. Ольга жива. Ольга в порядке. Ольга будет здесь.

— А... — я запнулась, не зная, как спросить. — А мои подруги... Те, которые должны были лететь... Они звонили?

Он на секунду задержал взгляд на моём лице, и в его серых глазах мелькнуло что-то — сочувствие? Понимание? Или что-то ещё, чего я не смогла прочитать.

— Мне ничего не сообщали, — сказал он мягко. — Но я могу узнать у медсестёр, если хотите. Хотя, скорее всего, они просто не знают, что вы здесь. Когда вас привезли, при вас не было документов — только права, которые нашла полиция. Медсестра звонила вашей подруге Ольге, она всё подтвердила. Остальным, возможно, ещё не сообщили.

— Я должна им позвонить, — я попыталась приподняться, и снова мир качнулся, и перед глазами поплыли круги. — Они будут волноваться. Они ждали нас в аэропорту...

— Кристина, — его голос стал чуть твёрже, но не потерял мягкости. — Сейчас вы никуда не звоните. Вы лежите. Это главное. Вашим подругам позвонят, когда вы будете в состоянии говорить. Или они сами позвонят — если узнают, где вы.

— Но они же будут переживать... — я чувствовала, как слёзы подступают к глазам, и злилась на себя за эту слабость.

— Конечно, будут, — сказал он просто. — Это нормально. Но если вы сейчас встанете и упадёте, они будут переживать ещё больше. Правда?

Я посмотрела на него. Он смотрел на меня спокойно, без тени насмешки, и в этом взгляде было что-то такое, что заставило меня сделать глубокий вдох и попытаться успокоиться.

— Правда, — признала я, чувствуя, как слёзы отступают.

— Вот и хорошо, — он улыбнулся, и эта улыбка — не широкая, не демонстративная, а такая, лёгкая, уголками губ — вдруг сделала его лицо не просто красивым, а каким-то... живым. Настоящим. — Теперь давайте попробуем посидеть. Медленно, без резких движений. Я поддержу.

Он протянул мне руку, и я вложила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья — крепко, но бережно, и я почувствовала, как его тепло передаётся мне, разливается по руке, поднимается выше.

— Медленно, — повторил он. — Сначала просто сядьте, не торопитесь.

Я напрягла мышцы, пытаясь приподняться. Это было тяжелее, чем я думала. Тело казалось чужим, непослушным, мышцы отказывались работать. Но его рука поддерживала меня, и это придавало сил.

Я села.

Мир качнулся. Стены поплыли, пол поднялся куда-то вверх, и меня накрыла волна тошноты. Я зажмурилась, вцепившись в его руку так сильно, что побелели костяшки.

— Дышите, — услышала я его голос. — Ровно, глубоко. Не открывайте глаза, пока не пройдёт.

Я дышала. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Считала про себя, как учили: раз, два, три, четыре, пять. На пятом счёте тошнота отступила, стены перестали кружиться, и я смогла снова открыть глаза.

Он сидел рядом со мной на краю кровати — так близко, что я чувствовала его дыхание на своей щеке. Его лицо было в нескольких сантиметрах от моего, и я вдруг поняла, что могу разглядеть каждую деталь: лёгкую небритость на скулах, маленькую морщинку между бровями, которую он, кажется, не замечал, и его глаза — серые, глубокие, с каким-то странным, тёплым выражением, которое я не могла назвать иначе, чем внимательностью.