Екатерина Мордвинцева – Как профукать праздник. Любовь в больничной палате (страница 3)

Я открыла глаза. В дверях палаты стоял мужчина. Высокий, в белом халате, с тёмными волосами, которые были чуть длиннее, чем обычно носят врачи, и падали на лоб. Он смотрел на меня с лёгкой усмешкой, но в глазах его было что-то ещё — внимательное, изучающее, почти тёплое.

— Вы кто? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается от неловкости. Я лежала в больничной пижаме, с растрёпанными волосами и, наверное, выглядела ужасно.

— Ваш лечащий врач, — он подошёл ближе, и я заметила бейдж на его халате. «Александр Сергеевич Белов, врач-невролог». — Или, как говорят пациенты, тот самый злой доктор, который не даёт сбежать из палаты раньше времени.

— Я не собиралась сбегать, — соврала я, и он, кажется, это понял, потому что усмехнулся чуть шире.

— Конечно, — он взял мою карту, висевшую в ногах кровати, и начал её листать. — Кристина Фролова, двадцать семь лет. Сотрясение средней степени тяжести, ушиб грудной клетки, множественные гематомы. Ночью поступила, сейчас состояние стабильное. Как голова?

— Болит, — призналась я.

— Кружится?

— Немного.

— Тошнит?

Я кивнула, и этот кивок снова отозвался болью.

— Нормально, — он отложил карту. — После сотрясения это бывает. Будете лежать, никакой активности. Через пару дней отпустит.

Он подошёл ко мне, взял мою руку, проверяя пульс, потом посветил фонариком в глаза, заставляя смотреть то вверх, то в стороны. Его пальцы были прохладными, но уверенными, и почему-то это прикосновение успокаивало.

— Зрачки реагируют нормально, — сказал он, словно сам себе. — Пульс немного учащён, но это от стресса. Вы в аварию попали?

— Да, — я сглотнула. — Мы с подругой ехали в аэропорт.

— В аэропорт? — он поднял бровь. — За границу?

— На море, — я почувствовала, как к глазам подступают слёзы. — Мы должны были лететь с подругами. Встречать Новый год.

Он помолчал, глядя на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то, чего я не смогла прочитать.

— Всему своё время, — сказал он наконец. — Сейчас ваша задача — лечиться. Новый год можно встретить и здесь. У нас, между прочим, ёлка в холле стоит. Правда, пластмассовая, но гирлянды настоящие.

Я не знала, плакать мне или смеяться. Пластмассовая ёлка в больничном холле — это было так далеко от бирюзового моря и белоснежных пляжей, что казалось насмешкой.

— Мои подруги… — начала я. — Они ждали нас в аэропорту. Я должна была…

— Ничего вы не должны были, — мягко перебил он. — Ваши подруги — взрослые люди. Они улетят или не улетят, но это не ваша ответственность. Сейчас ваша ответственность — лежать и не дёргаться.

В его голосе была твёрдость, но не жёсткость. Он говорил так, словно знал, о чём говорит, и это знание передавалось мне, заставляя немного расслабиться.

— Я пришлю медсестру, она даст вам успокоительное, — сказал он, направляясь к выходу. — Постарайтесь поспать. Сон сейчас — лучшее лекарство.

— Доктор, — окликнула я его, когда он уже взялся за ручку двери.

Он обернулся.

— Спасибо.

Он кивнул и вышел, оставив меня одну с пульсирующей головой, капельницей и мыслями, которые никак не хотели укладываться в спокойный, сонный ряд.

Я закрыла глаза и попыталась представить, что сейчас происходит в аэропорту. Маша, Лера, Женя, Даша — они там, ждут нас с Ольгой, звонят, не дозваниваются. Ольга уже, наверное, связалась с ними, сказала, что случилось. Может быть, они решили лететь без нас. Может быть, они уже прошли регистрацию, сдали багаж, сидят в зале вылета и пьют кофе, обсуждая, как несправедливо всё обернулось.

Я надеялась, что они полетели. Надеялась, что они не стали ждать, не стали менять билеты. Пусть хотя бы они отдохнут, погреются на солнце, искупаются в море. Пусть Новый год у них будет таким, каким мы задумывали.

Я провалилась в сон, и в этом сне я стояла в аэропорту, среди толпы, и смотрела, как подруги проходят через стеклянный рукав к трапу самолёта. Они оборачивались, махали мне, что-то кричали, но я не слышала их голосов. Я только видела их улыбающиеся лица, счастливые, полные предвкушения.

Я махала им в ответ, и улыбалась, и думала, что всё будет хорошо.

Я тогда ещё не знала, что это был последний раз, когда я видела их живыми.

Глава 1

Сознание возвращалось кусками — рваными, острыми, как битое стекло.

Первый кусок был звуком. Гулкий, низкий, тягучий гул, который то нарастал, то затихал, словно кто-то нажимал на педаль в такт моему дыханию. Я не сразу поняла, что это двигатель. Что я нахожусь в движущемся транспорте. Что вокруг пахнет кожей, лекарствами и ещё чем-то металлическим, холодным, пугающим.

Второй кусок был болью.

Она пришла не сразу. Сначала было онемение — странное, ватное ощущение, будто моё тело отделилось от меня и существует само по себе, где-то далеко-далеко. А потом боль прорвалась сквозь эту ватную пелену, и я поняла, что тело — моё. И оно кричит.

Голова. Боль была в голове. Не просто боль — пульсирующий, раскалённый шар, который распирал череп изнутри, давил на глаза, на виски, на затылок. Каждое движение — даже просто попытка открыть веки — отзывалась новой волной, тошнотворной, обжигающей.

Я попыталась вздохнуть глубже, и воздух обжёг горло, вызвав кашель. Кашель отозвался в голове с такой силой, что перед глазами вспыхнули белые круги, даже сквозь закрытые веки.

— Не двигайтесь, — услышала я голос. Женский, резкий, профессиональный. — Лежите спокойно.

Я не могла открыть глаза. Веки казались свинцовыми, тяжёлыми, словно кто-то положил на них груз. Но я чувствовала свет — яркий, неприятный, он пробивался сквозь закрытые глаза и заставлял голову пульсировать сильнее.

— Где я? — мой голос прозвучал чужим. Хриплым, слабым, едва слышным даже для самой себя.

— В машине скорой помощи, — ответил тот же голос. — Не разговаривайте, берегите силы.

Скорая. Я в скорой. Почему?

Я попыталась вспомнить, и память отозвалась болью — не физической, другой, той, что сидит где-то в груди и сжимает рёбра стальным обручем.

Свет фар. Яркий, ослепительный, несущийся прямо на нас. Крик Ольги — пронзительный, высокий, такой, от которого кровь стынет в жилах. Визг тормозов, переходящий в скрежет. Потом удар.

Удар.

Я вспомнила удар.

Мир перевернулся, и в этом перевороте не было ничего от киношной плавности. Только боль, темнота и звук металла, который сминался, рвался, скрежетал где-то совсем рядом, в опасной близости от моего лица. Моё тело бросило вперёд, и что-то — кажется, подушка безопасности — ударило меня в лицо, в грудь, в голову.

А потом тишина.

— Ольга, — прошептала я, чувствуя, как страх сжимает горло. — Где Ольга?

— Ваша подруга в другой машине, — ответила женщина. — С ней всё в порядке. Не волнуйтесь.

Не волнуйтесь. Легко сказать. Я попыталась кивнуть, но голова отозвалась такой волной боли, что я чуть не закричала. Вместо крика из горла вырвался сдавленный стон.

— Головокружение? Тошнота? — голос женщины стал ближе. Я почувствовала, как чьи-то пальцы касаются моего запястья, проверяя пульс.

— Тошнит, — выдавила я. И это была правда. Желудок сжимался, к горлу подкатывала кислая волна, и я изо всех сил пыталась её сдержать.

— Поверните голову на бок, — скомандовала женщина. — Если будет рвать — не сдерживайте. Это нормально при сотрясении.

Сотрясение. У меня сотрясение. Я лежу в скорой, у меня сотрясение, а где-то там, в аэропорту, меня ждут подруги. Они ждут, чтобы лететь на море. Чтобы встретить Новый год под ярким солнцем, а не в этом холоде, не в этой темноте, не в этой…

— Девушка, вы меня слышите? — голос женщины пробился сквозь нарастающий шум в ушах. — Не засыпайте! Оставайтесь в сознании!

Я не хотела засыпать. Я боролась. Но темнота была такой тёплой, такой манящей, такой… безопасной. Она обещала отдых, обещала забытьё, обещала, что не будет ни боли, ни страха, ни этого бесконечного гула двигателя, который раскачивает меня из стороны в сторону.

«Не засыпай», — сказала я себе. — «Ты не можешь заснуть. Ты должна…»

Должна что? Я не помнила. Мысли путались, перетекали одна в другую, теряли смысл, превращались в белый шум, такой же гулкий и тягучий, как звук мотора.

— Давление сто на шестьдесят, — услышала я другой голос. Мужской, низкий, спокойный. — Пульс учащённый, сто двадцать.

— Зрачки реагируют слабо, — ответила женщина. — Потеря сознания была, по словам подруги, минуты три-четыре.

— Кристина, — голос мужчины приблизился. Я почувствовала, как кто-то взял меня за руку. Пальцы были прохладными, уверенными, и это прикосновение почему-то удержало меня на грани, не давая провалиться в темноту окончательно. — Кристина, вы меня слышите?

Я попыталась ответить, но губы не слушались. Вместо слов получился только хрип, слабый, жалкий, почти беззвучный.