Екатерина Мордвинцева – Измена. Любить нельзя ненавидеть (страница 46)

Моим подарком стал не простой альбом. Я долго искала что-то особенное и в итоге нашла «сенсорный» альбом, где на каждой странице были вшиты кусочки разных тканей — шелк, холодящий и скользкий; бархат, нежный и ворсистый; грубая, колючая мешковина; мягкий, как облако, искусственный мех.

— Чтобы развивал тактильные ощущения, любил разные текстуры, — сказала я, водя его маленькой, еще неумелой ручкой по разным поверхностям. Лев сосредоточенно хмурил свои светлые бровки, ощупывая незнакомые материалы, и это простое действие было настолько трогательным, что у меня снова предательски навернулись слезы. Я ловила себя на мысли, что дарю ему не просто игрушку, а возможность чувствовать этот мир во всем его многообразии.

***

Пока Лев, утомленный утренними восторгами, отходил ко своему первому дневному сну, в доме закипела работа, но это была не суетливая, нервная беготня, а слаженное движение хорошо отлаженного механизма. Мы с Марком стали той самой командой, о которой когда-то могли только мечтать. Я возилась на кухне с тортом, проверяя кремы и бисквиты, а Марк с серьезным видом полководца, разрабатывающего стратегию, взял на себя роль декоратора и организатора.

Он развешивал гирлянды из разноцветных флажков, старательно закреплял их, чтобы они не упали при первом же порыве ветра. Расставлял стулья в саду, прикидывая, где будет удобнее всего гостям. Проверял, надежно ли закреплена новая детская качеля, наш общий подарок Льву, которую мы выбирали вместе, споря о безопасности и дизайне. Мы перемещались по дому, как две реки, текущие в одном русле, понимая друг друга с полуслова, с полувзгляда.

В какой-то момент наши пути пересеклись на кухне. Марк пришел за скотчем, а я как раз ставила торт в духовку, переживая, чтобы он не осел.

— Пахнет раем, — сказал он, обнимая меня сзади за талию и прижимаясь подбородком к моему плечу. Его дыхание щекотало кожу, а руки были твердыми и надежными.

— Надеюсь, на вкус будет так же, — я расслабилась в его объятиях, чувствуя знакомое тепло и ту самую надежность, которую он когда-то едва не утратил в моих глазах. — Знаешь, я волнуюсь, как никогда раньше перед презентацией самого крупного проекта. Хочу, чтобы все было идеально.

— Не волнуйся, — он повернул меня к себе, и его глаза смотрели на меня так серьезно и глубоко. — Все будет идеально. Потому что главное уже есть. — Он указал пальцем сначала на меня, потом на себя, а затем потянулся к радионяне, откуда доносилось ровное, спокойное дыхание спящего Льва.

Мы стояли так несколько минут, молча, просто слушая это дыхание и треск дров в камине, который Марк растопил утром, чтобы в доме было еще уютнее. И в этой тишине, такой наполненной и мирной, мое старое, до конца не зажившее нутро шевельнулось, выпустив на свободу давний, иррациональный страх.

— Я иногда все еще ловлю себя на мысли, — тихо начала я, глядя на язычки пламени, плясавшие за жаропрочным стеклом, — что боюсь. Что это сон. Такой яркий, такой реальный, что больно. И что вот-вот я проснусь одна, в тишине, и окажется, что все это рухнуло, рассыпалось в прах.

Марк не стал сразу меня перебивать пустыми утешениями или говорить, что я глупости говорю. Он знал, что эти страхи — часть нашей общей истории, шрамы на нашей памяти, которые еще иногда ноют, напоминая о прошлых ранах.

— Я тоже, — признался он так же тихо, и в его голосе не было стыда за эту слабость. — Особенно когда все слишком хорошо, слишком мирно. Когда вот так сидишь вечером, и в доме пахнет пирогом, и слышно, как сын сопит в своей кроватке. Но потом я смотрю на тебя. На него. И вспоминаю, сколько всего нам пришлось преодолеть, какие бури пережить, чтобы оказаться вот здесь, в этой самой точке. И понимаю — мы уже не те люди, что можем легко это разрушить. Мы строили этот наш мир слишком долго, слишком осознанно и слишком дорогой ценой, чтобы позволить ему рухнуть.

Я обернулась и посмотрела ему в глаза. В них не было и тени былой самоуверенности, за которой он когда-то прятал свои сомнения, или, наоборот, той вины, что отравляла наши первые попытки примирения. Была лишь спокойная, зрелая уверенность человека, который прошел через огонь и знает цену тишине и домашнему очагу.

— Ты права, это не сон, — сказал он, словно читая мои мысли. Его рука легла на мою щеку, ладонь была теплой и шершавой. — Это наша реальность. Самая что ни на есть настоящая. И мы заслужили каждую ее секунду. Каждую крошку от этого торта, каждую слезинку счастья, каждый мирный вечер.

***

Первыми, как всегда, с грохотом и смехом примчались Ника и Егор с их неугомонными двойняшками — Аней и Мишей. Наш дом, секунду назад пропитанный тишиной, мгновенно наполнился до краев криками, топотом маленьких ног и радостными возгласами. Это был как взрыв жизнерадостной цветной бомбы.

— С днем рождения, племяш! — Ника, не снимая пальто и не разуваясь, ворвалась в прихожую и, отодвинув Марка, бросилась обнимать меня так, что у меня хрустнули кости. — О боже, я не могу поверить, что ему уже год! Кажется, мы только вчера с тобой сидели в том кафе, и ты, вся в слезах, плакала в мой салат «Цезарь» из-за этого коз... козлика, — она бросила быстрый, озорной взгляд на Марка, который только усмехнулся, принимая очередной порцию детских вещей.

— Превратился, как видишь, в домашнего барашка, — парировал он, принимая из рук Егора огромного, до потолка, плюшевого динозавра нежно-розового цвета. — Спасибо, я так понимаю, это чтобы у нас мебель долго не жила и мы не расслаблялись?

— Тренировка для будущего покорителя вселенной! Террариум единомышленников должен быть соответствующим! — весело крикнул Егор, уже вовсю возясь на полу с Львом, который с восторгом и некоторым опаской исследовал новых, шумных и таких интересных друзей.

Следом, аккуратнее и сдержаннее, подъехали мои родители. Анна Андреевна, моя мама, с порога расплакалась, увидев украшенный шарами и гирляндами дом и своего внука в новом, нарядном костюмчике с бабочкой.

— Доченька, Марк... — она обняла нас обоих сразу, не в силах вымолвить больше ни слова, а ее слезы капали мне на плечо, и это были самые чистые и самые радостные слезы на свете. Сергей Юрьевич, мой папа, стараясь сохранить вид сурового и невозмутимого полковника, усердно снимал все на камеру, но и его глаза были подозрительно влажными, и он то и дело откашливался, отворачиваясь.

Неожиданным, но оттого еще более приятным гостем стал Константин Уваров со своей супругой, тихой и милой женщиной по имени Ирина. Он, всегда такой сдержанный и официальный, преподнес Льву не игрушку, а красивую, старинную, в кожаном переплете книгу русских сказок с дивными иллюстрациями.

— Чтобы с младых ногтей знал, где сила настоящая, а где кривда, где правда, а где ложь, — сухо, но с каким-то особым, глубинным смыслом пояснил он, пожимая руку Марку. И в этом крепком, мужском рукопожатии, в его взгляде, читалось глубокое, молчаливое уважение, которое дорогого стоило.

И, конечно, кульминацией этого парада гостей стал Даниил. Он появился с размахом, как и положено крестному, с огромным, шикарным букетом для меня, бутылкой элитного виски для Марка и целой горой ярко упакованных подарков для Льва.

— Ну что, именинник, — громко, на весь дом, провозгласил он, легко подхватывая Льва на руки и подбрасывая его, к восторгу последнего, — готов покорять мир? Крестный тебе в этом поможет! Будем вместе самые высокие горы рушить!

И именно Даниил, с его неиссякаемой энергией, стал тем, кто смог растормошить Льва после полуденного сна, устроив ему веселые, азартные догонялки по гостиной, где он самозабвенно изображал свирепого, но до смешного доброго медведя. Я, наблюдая за ними, ловила себя на мысли, что никакой ревности, неприязни или старой боли я уже не испытывала. Только странная, светлая благодарность. Благодарность этому человеку, который, как ни парадоксально, стал не разрушителем, а частью нашего исцеления, живым напоминанием о том, что даже из самой сложной, безвыходной и болезненной ситуации можно выйти с достоинством, прощением и мудростью, не растеряв себя.

***

Стол, накрытый в саду, буквально ломился от угощений. Было шумно, весело и немного хаотично — ровно так, как и должно быть на настоящем, живом, детском дне рождения, где главное не идеальный порядок, а сияющие глаза ребенка. Лев, восседая на своем высоком стульчике, с важным и немного удивленным видом пробовал все, что ему предлагали заботливые руки гостей, но явное предпочтение, разумеется, отдавал сладкому фруктовому пюре и кусочкам банана, от которых он причмокивал от удовольствия.

Но настоящей кульминацией, тем моментом, который, я знала, навсегда останется в моей памяти, стал, конечно, торт. Когда Марк, с торжественным и гордым видом, вынес его из дома — огромный, трехъярусный, бисквитный, залитый белоснежной глазурью и украшенный разноцветными макарунами и одной-единственной синей свечой-единичкой, — воцарилась та самая, замирающая тишина, нарушаемая лишь щелчками фотоаппаратов и смартфонов.

— Раз, два, три! — скомандовал Егор, выступая в роли главного распорядителя.

Лев, с помощью папы, который бережно поддерживал его за спинку, сдул свечу. На его личике застыло самое настоящее, неподдельное удивление, смешанное с восторгом, когда маленькое пламя погасло, а все окружающие его взрослые, такие большие и важные, вдруг дружно захлопали и закричали «Поздравляем!». Он оглядел всех широко раскрытыми, сияющими глазами, и мне показалось, что в этот миг он действительно понял, пусть и неосознанно, что все это море любви, улыбок и внимания — все это для него. Только для него.