Екатерина Мордвинцева – Измена. Любить нельзя ненавидеть (страница 39)
— Как ты это делаешь? — прошептала я.
Он поднял на меня глаза.
— Что?
— Все. Быть таким… естественным в этом. Я иногда смотрю на тебя и не верю, что это тот самый человек, который когда-то…
Он не дал мне договорить, мягко положив палец мне на губы.
— Это я. Тот самый. Просто наконец-то нашел свое настоящее призвание. Быть твоим мужем. И его отцом.
Он встал, взял у меня на руки сонного Льва и бережно уложил его в кроватку. Потом вернулся ко мне, все еще сидящей в кресле, и опустился передо мной на колени.
— Спасибо тебе, — сказал он, глядя мне в глаза. — За нашего сына. За второй шанс. За то, что нашла в себе силы простить меня и позволить мне стать тем, кем я должен был быть.
Я провела рукой по его щеке. По той самой щеке, по которой когда-то хлестнула его в порыве ярости и боли.
— Мы оба стали другими, Марк. И я благодарна за это. Благодарна даже той боли. Потому что она привела нас сюда. К этому.
Он обнял меня за талию и прижался лицом к моему животу, который еще не полностью вернул свою прежнюю форму.
— Я люблю тебя, Мария Сергеевна Левцова. Больше жизни.
— Я тоже тебя люблю, Марк, — прошептала я, запуская пальцы в его волосы. — И я счастлива. По-настоящему.
Мы сидели так в полумраке детской, под тихое посапывание нашего сына, и я знала — наша история, полная ошибок, боли и прощения, наконец-то обрела свой самый главный и самый счастливый финал. Который, на самом деле, был началом. Началом нашей новой, настоящей жизни.
Глава 23
Жизнь с новорожденным оказалась одновременно прекраснее и сложнее, чем я мог представить. Каждый день приносил новые открытия — первую осознанную улыбку Льва, которую он подарил именно мне, когда я менял ему подгузник; его удивленное фырканье при виде весеннего солнца в окне; то, как он затихал, заслышав голос Маши.
Но были и трудности. Бессонные ночи давались тяжело, особенно Маше. Несмотря на мои попытки помочь с ночными кормлениями из бутылочки, грудь была только у нее, а значит, и основная нагрузка ложилась на ее плечи. Я видел, как она буквально засыпала на ходу, и чувствовал свое бессилие.
Как-то раз, застав ее спящей сидя в кресле для кормления с Львом на руках, я осторожно забрал сына и уложил его в кроватку. Потом разбудил Машу и, несмотря на ее слабые протесты, уложил в постель.
— Я посплю час, и все, — бормотала она, уже почти отключаясь.
— Спи, — приказал я мягко, но твердо. — Я с ним справлюсь.
Я провел с Львом следующие четыре часа. Гулял с ним по дому, показывал картины, рассказывал о своих бизнес-планах — все, что приходило в голову, лишь бы он не плакал и дал маме поспать. В какой-то момент, сидя в оранжерее и глядя на спящего на моей груди сына, я поймал себя на мысли, что никогда в жизни не чувствовал себя таким нужным и таким по-настоящему полезным.
Когда Маша проснулась, отдохнувшая и с сияющими глазами, она нашла нас именно в такой позе.
— Вы тут вдвоем весь мир завоевали? — улыбнулась она, подходя ближе.
— Пока только обсуждали стратегию, — ответил я, осторожно передавая ей проснувшегося и заворочавшегося Льва.
Она взяла сына, и тот моментально уткнулся носиком в ее грудь, ища еду. Маша посмотрела на меня поверх его головки.
— Спасибо, — прошептала она. — Ты не представляешь, как это важно.
— Я начинаю представлять, — ответил я, глядя на них обоих и чувствуя, как сердце наполняется такой нежностью, что, кажется, вот-вот разорвется. В этот момент я понял, что быть отцом — это не просто сменять подгузники и качать на руках. Это — быть опорой. Для них обоих. Всегда.
***
Материнство открыло во мне новые, незнакомые доселе грани. Я обнаружила в себе бесконечное терпение, способность функционировать на двух часах сна и умение распознавать малейшие оттенки плача своего ребенка. Но самое главное — оно окончательно исцелило те раны, что остались в моей душе после истории с Марком.
Глядя на то, как он с нашим сыном, я не видела того самоуверенного бизнесмена или того сломленного изменой мужа. Я видела человека. Настоящего, живого, любящего. Он мог часами возиться с Львом, разговаривать с ним серьезным тоном, как со взрослым, а потом дурачиться, строя рожицы и вызывая у сына заливистый, еще беззубый смех.
Как-то раз, когда Левка особенно сильно капризничал и ничто не помогало, Марк просто взял его на руки, прижал к своей голой груди и начал медленно танцевать по комнате, напевая под нос какую-то старую песню. И наш маленький тиран почти мгновенно утих, завороженный биением отцовского сердца и вибрацией его грудной клетки.
Я стояла в дверях и смотрела на них, и меня переполняло такое чувство умиротворения и счастья, что я не могла сдержать слез. Это была та самая картина, о которой я когда-то мечтала, но уже не верила, что она возможна.
Марк заметил меня и улыбнулся, не прекращая танца.
— Что, ревнуешь? — пошутил он.
— Немного, — призналась я, подходя ближе. — Мне тоже хочется такой танец.
Он протянул руку и привлек меня к себе, создав из нас троих единое целое. Мы медленно кружились посреди гостиной — он, я и наш сын, притихший между нами. И в этом простом моменте был весь смысл. Все прощение. Вся любовь.
— Я счастлива, — прошептала я, прижимаясь к его плечу.
— Я знаю, — он поцеловал меня в волосы. — Я тоже. И я сделаю все, чтобы это счастье никогда не кончилось.
Я верила ему. Безоговорочно. Потому что он уже доказал это не словами, а каждым своим поступком, каждым взглядом, каждым терпеливым днем нашего нового совместного пути.
***
Шесть недель жизни с Львом пролетели как один день. Мы с Машей постепенно вошли в ритм, научились понимать друг друга без слов, распределять обязанности и находить моменты для себя посреди хаоса родительства. И именно в эти моменты — когда Левка наконец засыпал, а мы оставались вдвоем на кухне за чашкой чая — я особенно остро чувствовал, насколько мы изменились.
Мы больше не говорили о прошлом. Оно осталось там, за гранью этой новой жизни, как страшный, но уже не актуальный сон. Теперь мы говорили о будущем. О том, каким вырастет Лев, в какую школу его отдать, не пора ли купить дачу с большим садом, где он мог бы бегать летом.
Как-то вечером, разглядывая спящего в мониторе сына, Маша сказала:
— Знаешь, а ведь если бы не вся эта история с Луизой, возможно, мы бы так и не стали по-настоящему близки.
Я посмотрел на нее удивленно.
— Ты это серьезно?
— Абсолютно, — она повернулась ко мне, и в ее глазах светилась та самая мудрость, что появляется у женщин после родов. — Мы были слишком поглощены собой, Марк. Ты — своей работой, я — своими обидами и невысказанными претензиями. Нам нужен был удар такой силы, чтобы выбить нас из этой колеи. Чтобы заставить посмотреть друг на друга по-настоящему.
Я задумался. Как ни парадоксально, она была права. Тот кризис заставил меня остановиться. Увидеть ее. Не как часть своего комфортного быта, а как личность. Сильную, умную, прекрасную. И себя — не как успешного бизнесмена, а как человека, способного на ошибки, боль и искреннее раскаяние.
— Ты права, — согласился я. — Хотя я ни за что не пожелал бы тебе пережить ту боль снова.
— И я тебе — той ярости и отчаяния, — она положила руку на мою. — Но, возможно, именно пройдя через это, мы и смогли построить то, что имеем сейчас. Не идеальное, но… настоящее.
Мы сидели, держась за руки, и смотрели на экран, где спал наш сын — живое доказательство того, что даже из самого горького опыта может родиться что-то прекрасное. И я понял, что не жалею ни о чем. Потому что каждый пройденный урок, каждая ошибка и каждая боль привели нас сюда. К этому дому. К этой женщине. К этому ребенку. К этой любви.
***