Екатерина Михеева – Трудная любовь (страница 11)

— Четыреста рублей выбросили на ветер. И все из-за твоей небрежности. Такие чудесные были брюки!

— Не порть себе нервы из-за такого пустяка, — виновато просил папа и целовал маму в щеку. — Подрастет Сашок, ему перешьешь. Пятно совсем маленькое.

С тех пор брюки и лежали в комоде. Но за год Санька, как говорил сам папа, основательно подрос, значит, нечего и раздумывать. Вытащив брюки, Санька приложил их к себе.

«Если отрезать масляное пятно с манжеткой, то как раз», — подумал он. Сколько раз он видел, как мама кроила ему рубашку, а подшивать носовые платки Санька научился еще в прошлом году в первом классе на уроке труда. К тому же мама, наверное, будет довольна, что он все сделает сам. Она все время твердит ему: «Приучайся к самостоятельности, тебе уже восемь лет. Все, что можешь, делай сам».

Сняв со стола скатерть, Санька положил на него папины брюки и отрезал кусок сначала от левой штанины, потом от правой, но одна брючина получилась длиннее другой. Санька приложил короткий толстый палец к носу, мама всегда так делала, когда думала о чем-нибудь серьезном, только нос у нее был тоненький и длинный, а палец красивый, белый, точно сахарный.

Подумав так с минутку, Санька сложил брюки поровнее и решил подрезать еще немного. Ножницы соскальзывали с пальцев, их приходилось держать обеими руками, и срез получился с неровными зубцами.

— Ничего, подошью! — Санька взял иголку, вдел в нее черную нитку как можно длиннее, чтоб подольше хватило, и начал подшивать.

Однако брюки все время сползали на пол, шов ложился неровно, где шире, где уже, а длинная нитка все время путалась и рвалась. И Санька, пока подшил одну штанину, исколол в кровь все пальцы.

— Отдохну, потом докончу. — Поглядев на свою работу, он вспомнил, что мама всегда делала на него примерки, когда шила. Санька надел брюки, затянул их потуже ремнем, чтоб не спадали, и подошел к зеркалу. Штанины, точно две широченные юбки, мели за ним пол, а сзади вздулся такой пузырь, что в него свободно можно было упрятать мамину подушку. Санька чуть не расплакался, потому что не знал, где еще надо подрезать.

Он уныло повертел свою работу в руках и, аккуратно сложив, спрятал ее на прежнее место в комод.

— Вечером все расскажу маме. — Санька навел порядок в комнате и пошел во двор играть с ребятами, так как на воскресенье уроков не задавали.

На улице было хорошо и весело, и вскоре Санька забыл обо всем на свете.

Мама вернулась из города к семи часам и сразу заторопила папу, который пришел с работы раньше ее.

— Одевайся скорее. Я взяла на восемь часов билеты в кино. А тебе, Сашок, что-то купила, — она показала сыну на сумку и стала причесываться.

В сумке лежала чудесная голубая рубашка из шелковой материи и белые полуботинки. Они так понравились Саньке, что ему захотелось сейчас же их примерить. Он сел на диван и уже снял один старый ботинок, но в это время из другой комнаты, где одевался папа, послышались слова, от которых на Санькиной голове зашевелились волосы.

— Надя, дай-ка мне кремовые брюки. В синих жарко, а пятен вечером никто не заметит.

Мама закрутила калачиком косу на затылке и, держа шпильки в зубах, полезла в комод.

— Я советовалась в мастерской, их переделают. Теперь ведь короткие носят.

Санькино сердце затрепыхалось, как пойманный воробей. Он теснее прижал к груди обновки и забился в самый угол дивана. Хотелось все сейчас же рассказать маме, но рот почему-то не раскрывался. Мама ничего не заметила, подала папе брюки и вернулась к зеркалу. Санька сидел ни жив ни мертв.

Через несколько минут папа появился в дверях, оглушительно хохоча.

— Вот это фокус! Ты только полюбуйся, — он с веселым недоумением разглядывал свои длинные в темных курчавых волосках ноги, вылезшие из-под брюк почти до колен.

Мама схватилась за голову и медленно села на стул, который стоял возле нее. Она в упор, поглядела на Саньку и сразу, как всегда, все узнала по его круглым испуганным глазам.

— Ну что мне делать с негодным мальчишкой?! — всплеснула она руками. — И в кого ты уродился такой настойчивый?

— В тебя-я! — басом заревел Санька, не спуская глаз с ее лица, потому что он тоже умел отгадывать мамино настроение по ее глазам. Лицо у мамы было совсем странное, точно она не знала, что ей делать — засмеяться или заплакать.

— Папа ж тогда мне штаны подарил, теперь… — захлебываясь слезами, объяснил Санька. — Я сам их шил, чтоб к самостоятельности приучаться.

В маминых глазах запрыгали веселые искорки, губы дернулись и, поджав живот руками, она прыснула, как девочка.

— Ох, не могу, не могу! — повторяла она и, взглядывая на папу, снова смеялась. От смеха из ее зеленых, как у Саньки, глаз побежали слезы.

Папа стоял перед ней худой и длинный, похожий на складной метр, что лежал в его письменном столе, и все разглядывал свои голые ноги, будто никогда их не видел.

Саньке стало тоже смешно. Уж очень потешным казался папа в коротких брюках, у которых одна штанина была длиннее другой и свисала неровными зубцами, словно ее рвали собаки.

— Н-да… — наконец, протянул папа. — Железный характер, ничего не скажешь. — Он подмигнул маме веселым карим глазом. — Я совсем и забыл, что подарил Сашке эти штаны. Ты, пожалуйста, перешей их ему. А то действительно некрасиво получается. Все ребята будут в длинных, а он в коротких. Даже перед школой неудобно, Надюша.

Обрадованный внезапной поддержкой, Санька бросился к матери.

— Я сразу все хотел сказать и забыл. Я не хочу, чтоб у меня был железный характер. Сшей мне брюки, как у папы, и я буду весь в него!

Мама посадила Саньку к себе на колени и поцеловала в заплаканные глаза, а папа потряс его за «фамильную гордость» и внушительно предупредил:

— Чтоб больше я не видел такой самостоятельности, иначе выдеру, ясно?

— Ясно! — отозвался Санька и опять разревелся, уткнувшись маме в плечо.

У СУХОЙ БАЛКИ

Над станицей день и ночь стояли клубы пыли. В ней, точно выкупанное в крови, пылало над степью солнце. И не было спасения от дымного изнуряющего зноя. Фронт близился с каждым днем. Через станицу вот уже третий день отступали к Сталинграду советские части.

Длинные вереницы колхозных телег, утопая в едкой рыжей пыли, потянулись на восток.

— Поедемте с нами, батя, — уговаривала старого колхозного садовода сноха. — Немцы ж не сегодня-завтра придут. Как же вы один будете?

— Тут родился, тут и умру, если что, — упрямо твердил старик.

Долго стоял за околицей Федор Кузьмич, провожая подслеповатым старческим взглядом подводы односельчан. А когда последняя из них скрылась за пыльной завесой в степи, он смахнул одинокую слезу и заковылял в другой конец обезлюдевшего села, где помещалась колхозная плодово-опытная станция.

Весь остаток вечера он просидел на срубе колодца возле молодой курчавой яблони, каждая ветка которой будила воспоминания давно минувших дней.

В детстве мечтал Федюшка Костров вырастить такое дерево, «чтоб, кто его плодов отведал, сразу бы помолодел».

— Бабань, а взаправду есть молодильные яблоки? — донимал он бабку, единственно близкого и родного ему человека во всем белом свете. — Расскажи еще сказку, бабань…

— Есть, соколик. Есть. Войдешь в лета, сам узнаешь, — шамкала она и, перекрестив растянутый зевотой беззубый рот, заводила нараспев: — В некотором царствии, в некотором государствии жил был царь…

И как только бабка в сказке доходила до «яблони с молодильными яблоками», он обрывал ее, говорил:

— Подрасту маленько, бабань, — выращу тебе такое дерево, сразу помолодеешь.

Но не дождалась бабка «молодильных яблок», вскоре умерла, а мальчонку, видя его пристрастие к садоводству, взял в работники богатый станичный садовод. До тридцати лет батрачил Федор Костров. Избу поставил, свой небольшой сад заложил, женился. А через три года в Ильин день пожар полстаницы слизал, и опять пошел Федор горе мыкать, только теперь уж сам четвертый.

Потом революция, гражданская война, первые тяжелые годы Советской власти. И лишь в тридцатом году осуществилась мечта Федора Кузьмича. Он вместе с односельчанами заложил сад на новой, колхозной земле. Что не под силу было одному, вытянули миром. За год до войны колхоз получил серебряную медаль на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке за выведение новых сортов яблонь.

— Эх, мечта ты моя, мечта, — вздохнул Федор Кузьмич, качая головой в такт своим мыслям и гладя шершавой рукой тонкий ствол дерева.

…Утром к станице подошли новые советские части и стали окапываться по берегу глубокой сухой балки, тянувшейся вдоль огородов и сада, в котором расположился пулеметный расчет и взвод пехоты.

— В оборону встаете, сынок? — с тревогой спросил старик у рыжеватого высокого сержанта. Тот утвердительно кивнул и устало обтер выгоревшей на солнце пилоткой потное лицо.

— Как бы попить, папаша?

«Может, дальше и не пустят немца?» — со смутной надеждой на что-то подумал Федор Кузьмич и засуетился. Он спешил с ведром к колодцу.

Затем поил бойцов, угощал их переспелой черешней и крепким самосадом. Вытащив из сарая два больших чана, в которых раньше варил арбузный мед, он согрел в них воды. «Обмоются с устатку хоть маленько», — и в глазах его опять мелькнула смутная надежда.

Но бойцы начали рубить в саду деревья для накатов, и Федор Кузьмич растерялся.