Екатерина Михеева – Колычевская весна (страница 2)
Смуглые, гладкие щеки вдовы зарумянились от чувства собственного достоинства: видно, частенько сын ее вспоминает, раз соседу имя известно. Сложив лодочкой ладонь, она степенно протянула ему руку.
— Стало быть, знакомые.
— Василий Васильевич Быков, — он бережно, с почтением пожал ей руку, и от этого Наталье стало приятно на душе: значит, и Митьку уважают там, в Колычевке. Да и обрадовалась она нежданному попутчику. Не одной хоть пятьдесят километров на машине трястись. Все-таки деньги при себе и в чемодане отрез бостона…
В тот же день Наталья познакомилась и с молодоженами, приветливыми, словоохотливыми людьми. В купе установились простые, непринужденные отношения, играли в карты, домино, до которого Быков оказался большим охотником. Наталья не любила таких развлечений, но играла, не хотела портить веселую компанию. А больше она и Василий стояли в коридоре у окна, и Наталья осторожно выспрашивала Быкова о сыне.
Мимо них проносились, обгоняя пассажирский состав, товарные поезда, груженные углем, машинами, штабелями ровных брусьев, балок, оконных и дверных переплетов.
— Технику и сборные дома на новостройки везут. В диких местах города, как в сказке, вырастают. Я вот тоже насчет строительства ездил. К весне всех капитальной жилплощадью обеспечим. Пока что семейным дома поставили, — провожая глазами один из товарных составов, сказал Василий и предложил: — А не наведаться ли нам, Наталья Ивановна, в ресторан? Надоела сухомятка. Какое у вас мнение на этот счет?
— Можно и сходить, — согласилась Наталья. Она прошла в купе, убрала под подушку пуховый платок, поправила постель и попросила молодых:
— Вы уж тут, пожалуйста, за моим барахлишком приглядите!..
— Последим, последим. Не беспокойтесь. На первое борщ возьмите. Объедение просто…
Быков и Наталья уселись за маленький стол, накрытый хрустящей белой скатертью, и заказали украинский борщ, жареную телятину и чай. Любила Наталья хорошо покушать и никогда не скупилась для себя и сына.
— Деньги — дело наживное, а здоровья не купишь, — частенько говаривала она. — Здоровье дороже всего.
Быков весело подмигнул хорошенькой официантке:
— Ну и красненького бутылочку. Ради знакомства не грех.
Наталья без чванливости выпила рюмку, от второй отказалась, кабы не подумал чего лишнего, и, вытерев платочком румяный рот, осторожно спросила:
— И этим тоже с пацанов балуетесь?
Василий громко хохотнул, обнажая желтые прокуренные зубы, затряс большой головой.
— Что нет, то нет! А с морозца или перед обедом люблю хватить стопочку. Да у нас в Колычевке без спиртного закоченеешь. Пичуги на лету мерзнут.
— Мерзнут… А чего ж туда народ, как в святые места, тянется? Деньги, небось, те же платют?
— Деньги, оно конечно. Только не в том тут дело, — Быков отставил пустую стопку. Лицо его посерьезнело и будто постарело. — Вот хотя бы взять нашу стройку. Еще до войны в тех местах обнаружили железную руду, так сказать, в государственном масштабе. Руда — это машины, машины — это хлеб, а чем больше хлеба, тем богаче жить будем. И без железной дороги тут не обойтись. Потому транспорт главный, так сказать, нерв…
— Ты мне лекции не читай, — сердито перебила его Наталья, неожиданно перейдя на «ты». — Сама грамотная. Не об том я.
— А об чем же? — спросил Василий и с любопытством посмотрел на Наталью.
Но она не могла подобрать нужных слов, чтобы выразить свою мысль, ответить на вопрос Василия Васильевича. Непонятно ей было: какая сила, кроме денег, поднимала людей с обжитых насиженных гнезд и уводила в глухомань? Ну пускай бы ехали туда те, у кого ни кола ни двора. Им все равно, где жить. А то вот как Митрий…
К столику подошла официантка.
— Вино на мой пай плюсуйте, — предупредил ее Быков.
Наталья упрямо нахмурилась.
— Нет уж пополам делите. Я тоже пила, — и, вытащив из кармана зеленой шерстяной кофты двадцать пять рублей, положила их на скатерть.
Василий, обтерев усы бумажной салфеткой, тихонько крякнул.
— Митрий-то, оказывается, и норовом весь в тебя, — сказал, перейдя на «ты» Быков.
К Колычевке подъезжали ночью. Дорога сначала шла вдоль нового железнодорожного полотна, потом запетляла в распадках по берегу какой-то извилистой речушки. Вдоль обочин зубчатой стеной тянулась тайга. Она временами скрипела от стужи и гулко охала, стряхивая с седых пихт комья снега. Снег тонкими искрящимися иглами повисал в недвижном морозном воздухе и медленно оседал в голубом свете месяца, закутанного в огромный радужный круг. Внезапно метрах в пяти — десяти сзади машины след в след мелькнули крупные серые тени. Они спустились на лед и широким наметом пересекли речку.
— Никак волки! — Наталья даже привстала. — Самое, что ни есть, чертово логово!
— Ну, теперь, считай, здесь цивилизация. Дороги грунтовые, через каждые десять километров посты. При надобности и отдохнуть и закусить можно, — со спокойствием рассказывал Быков. — А была действительно глушь. Попадешь — не выпустит. Еще в войну пришли сюда изыскатели трассу нашу прокладывать. Трое их было: инженер Журбин, с ним техники Колычев и Степанов. Дорогу топором прорубали. Ружьишко одно на всех, провиант кое-какой. Вышли в октябре, рассчитывали до зимы к жилым местам выйти, да не рассчитали… Все трое от голода и холода погибли.
— А знали они, что в гиблые места идут?
— Конечно, знали! Только дорога эта нашим завтрашним днем была. Вот и пошли…
Наталья зябко поежилась и плотнее закуталась в тулуп.
Все, что говорил Василий Васильевич, было для Натальи и ново и интересно и рассказывал он уж очень разумно… Но разобраться во всем сейчас было ей трудно… Мысли ее беспрестанно возвращались к Димитрию и Катерине… Какой-то получится встреча с ними…
Грузовик сильно подбросило на ухабе, Наталья чуть не вывалилась за борт. Но Быков успел подхватить ее и усадить на сено.
Крепкое мужское объятие, в котором было только желание помочь, вызвало у Натальи прежнюю тоску одиночества, испортило настроение. Ничего не ответив, она отодвинулась от Быкова к самому борту. «Все они одним миром мазаны. Так и норовят за чужую бабу подержаться. Небось, жена дома ждет».
Машина обогнала колонну тракторов с тяжело нагруженными санными прицепами и, громыхнув пустыми бочками, что перекатывались за сеном в задке кузова, покатила по высокой утрамбованной насыпи к мелькающим вдали огням какого-то селения.
— Колычевка наша, — густо пробасил Василий, заботливо укрывая ноги Натальи сеном. — Насыпь-то прошлую зиму в самый мороз поднимали. Семнадцать метров высоты. Трасса по пересеченной местности идет. Одних земляных работ до сорока тысяч кубов на каждые десять километров приходится. Сейчас от Колычевки к Журбинску последнюю просеку повели. Митрий там на корчевателе работает.
Грузовик въехал в поселок и остановился возле углового дома. Сердце Натальи застучало часто-часто.
Василий помог Наталье сойти и тихонько стукнул в замерзшее темное окно. В доме тотчас зажегся свет.
— Уж и электричество успели провести, — удивилась Наталья.
— Погоди, то ли еще увидишь, — пропуская ее в калитку, сказал Быков и крикнул в открывшуюся дверь. — Встречай, Катюша! Гостью дорогую привез!
Через минуту Наталья уж разделась в просторной кухне. Скинув шаль, она ткнулась губами в теплую щеку растерявшейся невестки и просто сказала:
— Ну здравствуй, голубушка.
Катерина нисколько не изменилась с тех пор, как Наталья видела ее последний раз на вокзале, когда провожала Димитрия. Низенькая, белокурая, с тонкими, как крысиные хвостики, косичками, большеглазая и полногрудая, она походила на рано созревшую девочку. Фланелевый короткий халатик еще больше подчеркивал ее хрупкость.
«В лесу лесу не нашел», — поморщилась Наталья, разглядывая невестку, хлопотавшую возле самовара.
— А Митрий где?
— На участке, — так же коротко ответила Катерина.
И обе настороженно замолчали, не зная, о чем говорить. Наталья прошла в горницу, остановилась у маленькой кроватки, где спала полненькая черноволосая девочка, и склонилась над ней. Ребенок улыбнулся сквозь сон, и Наталья умилилась.
— Внучка! Внученька ты моя, литой Митрий…
Поселок расположился на левом высоком берегу Тасуни. Год назад здесь еще были дикие, неезженные места, а теперь и ночью тайга светилась глазищами автомобильных фар.
Люди пришли сюда надолго, навсегда, стали хозяевами. Они разделили тайгу белыми проборами широких просек, вытянули вдоль них красивые строчки желтых деревянных домов и начали обживаться. Поднялось с лежек напуганное зверье и поспешило подальше убраться от непрошеных гостей.
Первый раз за много столетий порожистая Тасунь услыхала звонкий детский смех и воинственный петушиный крик.
Петуха еще по прошлой весне привезла в Колычевку хозяйственная племянница Быкова Настя Фролова.
Больше того, круглолицая сероглазая Настя привезла к мужу, плотнику Ивану Фролову, двух сыновей — трехлетнего Костю и четырехлетнего Лешу.
Теперь целыми днями у моста на горе слышались веселые голоса малолетних новоселов. Даже тридцатиградусный мороз не мог загнать их в избы.
С Настиного крыльца хорошо был виден шумный ребячий базар, и она частенько выбегала взглянуть на сыновей.
— Ма-альцы? — несся по Колычевке ее высокий беспокойный голос.
— Мы здеся-я! — дружно отзывались ребятишки, выбираясь с самодельными деревянными салазками на крутой берег.