Екатерина Маркова – Отречение (страница 57)

Легкая улыбка трогает бледные спекшиеся губы. Тина бормочет:

— Черно-бурая лиса… Со стеклянными глазами…

— Бо-оже ж мой, — всплескивает руками Анна, Семеновна, — да ты, никак, лисицу мою, из чемодана, что ль, вспомнила? Да на кой она тебе?

Тина широко открывает глаза, переспрашивает строго:

— То есть как «на кой»? — и сразу спохватывается, возвращая заплутавшуюся память на место. — Да нет, я просто вспомнила…

Тина закрывает глаза, чувствует на своем лбу прохладную заскорузлую ладонь Прокопыча. Громко вздыхает Анна Семеновна:

— Ну ладно, ничего уже не попишешь, коль врача не желаешь — отлеживайся. Пойду покупателей отпущу.

— Прокопыч, будь добр, придвинь корзинку с розами, — просит Тина.

Сторож с готовностью подвигает корзину, радостно приговаривая:

— Вот и отлегает помаленечку, ежели цветков захотелось понюхать.

Тина с жадностью вдыхает любимый розовый запах, а память снова мчит ее прочь из тесной подсобки.

Когда умерла Матвеевна, Тине было двенадцать лет. В интернат поближе ее так и не перевели. Тогда Анна Семеновна, жалея больные ноги бабки Матвеевны, не поленилась и договорилась о переводе девочки в другой интернат… Всегда покладистая, застенчивая Тина вспыхнула так, что даже шея и плечи забагровели сквозь легкий сарафанчик, стиснула кулаки и закричала отчаянным, тонким голосом на всю коммуналку: «Я не хочу! Я не могу! Я умру в другом интернате!» Слишком часто вспоминала Тина, как расформировывали их детский дом, когда ей было пять лет. Какое-то ведомство не нашло денег на ремонт детского дома, и было вынесено решение — расформировать по другим домам. Тина всегда, до самой смерти будет помнить тот страх, когда маленькими группами увозили детей. Воспитатели с покрасневшими глазами совали детям гостинцы на дорожку, ревели в голос малыши, не понимая, почему, за что их лишают этих ставших родными стен, за что отнимают единственных на всем белом свете близких людей — своих воспитателей, за что разлучают их семью. Позже Тина почему-то, очень часто вспоминая весь пережитый ужас, представляла себе того чиновника, отдавшего распоряжение — расформировать детей по другим домам. У того человека, наверное, было щекастое, лоснящееся лицо с маленькими поросячьими глазками, заплывшими жиром, пронзительный, высокий голос и много перхоти, рассыпанной по плечам темно-синего костюма в полоску. Ноги у него были короткие, семенящие при ходьбе, а короткопалые руки — как два надувных воздушных шара. Если бы тот человек мог почувствовать, как ненавидит и проклинает его Тина, да и все «расформированные» дети, он бы должен был захлебнуться в этой мучительной детской ненависти. До сих пор, когда Тина думала об этом, в глазах темнело и начинало ныть сердце. Тину «расформировали» тогда в московский же детский дом, на самой окраине города, других детей умчали поезда по разным уголкам страны. Тина первое время даже не могла есть, так тосковала по своему прежнему дому. А потом появились новые друзья, любимые воспитатели, нянечки. Постепенно она вошла в новый ритм заведенного тут порядка.

Бабка Матвеевна умерла в больнице. Хоронили ее вьюжным февральским днем, и окоченевшая Тина, чувствуя, как схватываются морозом ее мокрые щеки, отрешенно глядела, как стучат о крышку гроба мерзлые комья земли. Тина ничего не чувствовала в тот момент — ни жалости, ни страха, ни холода. Трезво и отчетливо буравила сознание единственная, пустынная, как это необъятное стылое кладбище, мысль. Как чудовищная волна, мысль эта то откатывалась, давая возможность сделать глубокий спасительный вдох, то накрывала удушливо с головой, обдавая смертельным ужасом. «Одна. И теперь не нужна никому на всем белом свете». Раньше, пока не появилась бабка Матвеевна, мысль эта не приходила Тине в голову. Она точно знала, что найдется, непременно отыщется родной ей человек, которому Тина будет нужна не из жалости, а потому что родная. Конечно же больше всех на свете любила Тина свою бабушку, свою полуглухую Матвеевну. Девочка чувствовала, что любое ворчание Матвеевны предпочтет жалостливым ласкам чужих людей. Матвеевна была добрая и, как казалось Тине, тоже очень одинокая. И они были рады, что нашли друг друга. Тина видела, как все трудней становилось добираться до интерната Матвеевне по субботам — ноги совсем не слушались и, казалось, каждый шаг приносил бабушке острую, мучительную боль. Но когда Тина закричала тогда, в темном коридоре коммуналки: «Не хочу! Умру в другом интернате!» — гневно полыхнули старые глаза Матвеевны, отчетливо прозвучал молодой силой ее голос: «Все останется как есть. Не тревожься, внученька. А вам, люди добрые, спасибочки за заботу… — Тут Матвеевна низко, с трудом перегнула грузное тело, поклонилась аж в пол. — Но только помирать мне еще рановато, выдюжим и сами разберемся, что к чему. И не надо бы дите из-за пустяков нервировать. Она уж сполна горюшка нахлебалась».

На следующий день Анна Семеновна отдала распоряжение составить в коммуналке очередь — кому в какую субботу забирать Тину из интерната. Точного графика составить не удалось, и Тине было весело и радостно в ожидании кого-нибудь из соседей. «Сегодня придет дядя Коля. Интересно, один или, как в прошлый раз, Шурку прихватит?» — загадывала Тина и, глядя в окно, поверх голов склонившихся над тетрадками одноклассников, улыбалась, покусывая карандаш.

«Михалева, пришли за тобой!» — кричала снизу нянечка тетя Зина, и Тина, перевешивая голову через перила, спрашивала: «А кто, теть Зин?» — «Да почем я знаю — кто? Красотка какая-то. У тебя же теперь родственников собралось — хоть пруд пруди», — довольно отвечала нянечка напускным ворчливым голосом.

«Красотка? Значит, Татьянка. Ура!» — крутилось в голове, пока руки торопливо натягивали одежду, машинально забрасывали в портфель учебники, тетрадки, переплетали растрепавшуюся косичку.

Татьянка вечно придумывала для Тины какое-нибудь развлечение. То в Парк культуры сводит покататься на «чертовом колесе», откуда вся Москва как на ладони видна, то по магазинам потащит с собой Тину и что-нибудь обязательно тут же подарит девочке. В прошлый раз купила Тине настоящее колечко с маленьким красным камешком.

«Ох, избалуешь девку», — укоризненно покачивала головой Анна Семеновна, а сама нет-нет да сунет Тине в руки какую-нибудь вкуснятину: «На-ка, деточка, гостинчика».

Но обо всем этом не помнила Тина, оцепенев над могилой бабушки Матвеевны. «Одна. И теперь не нужна никому на всем белом свете». И еще никак не могла заставить себя опрокинуть, стереть из памяти предсмертные, уходящие глаза бабушки. Они были усталые и беспомощные. Как стеклянные глаза черно-бурой лисы из чемодана Анны Семеновны.

Сквозь буйство розовых бутонов Тина улавливает слабый запах нафталина. Слышит, как выпроваживает из магазина покупателей Анна Семеновна. «Закрыто, товарищи. Обед у нас. В три часа приходите». Тина свешивает ноги, садится на диван. Голова уже болит не так мучительно. И мысли не скачут с прыткостью кузнечиков. Жить можно. Через несколько минут Анна Семеновна приносит Тине стакан крепкого горячего чая, раскладывает бутерброды.

— Слышь, деточка, к тебе все покупатель один рвался. Симпатичный такой. В очках, правда. Но они его не портят. Можно сказать, к лицу даже. Я его не пускаю — плохо, говорю, ей, не до тебя, а он говорит, пустите, я, говорит, врач, может, помогу чем. Тут я ему и сказала, что сроду еще ни один врач тебе не помог, а он и подавно не поможет. Молодой больно да неопытный, а нам, говорю, эксперименты ваши врачебные дорого обходятся. Помнишь, как «скорая» тебе вкатила не то лекарство?

Тина отхлебывает вкусный чай, слабо улыбается:

— Не надо было так, Анна Семеновна. Он ведь от всей души помочь хотел.

Анна Семеновна категорически шумно возражает:

— Не от души, а ты ему по душе, видно, пришлась. Я уже не впервые очки его здесь вижу.

Тинино бледное лицо покрывается ярким, жарким румянцем. Она наклоняет голову, отрицательно качает головой:

— Да что вы, ей-богу, Анна Семеновна, ему не я нужна.

— А кто же? — удивляется Анна Семеновна, и в цыганских глазах дрожат искорки смеха. — Я, что ль? Или, может, Прокопыч?

— Ни вы, ни я, ни Прокопыч. Ему нужны голубые тюльпаны.

Тина слышит, что голос ее звучит с досадой.

— О господи! — Анна Семеновна даже давится бутербродом от изумления. — Да сроду мы голубых тюльпанов не получали. Слышь, детка, а я сразу по его лицу-то очкастому поняла, что он немножко того, чокнутый.

— Никакой он не чокнутый, Анна Семеновна. Просто он очень влюблен, и поэтому ему нужны голубые тюльпаны, — отвечает Тина и снова чувствует, как досадливо дрожит и срывается непослушный голос.

Анна Семеновна перестает жевать и с любопытством глядит, как снова проступают красные пятна на лице девушки.

— Да есть ли вообще в природе голубые тюльпаны? Что-то не слыхала никогда. А?

— Есть, — поспешно кивает головой Тина и, пытаясь освободиться от заинтересованного взгляда Анны Семеновны, отворачивается, шарит в своей сумочке. — Сейчас я покажу вам все виды тюльпанов. Я книжку достала специальную по цветам. Ах ты, надо же, дома забыла. Ну ничего, потом покажу. Голубые тюльпаны выращивают в Голландии. Издавна. И экспортируют, конечно, в разные страны. Знаете, сразу после революции, когда в России был ужасный голод, Чичерин обратился к правительству Голландии с просьбой продать хлеб. Голландия конечно же отказала в этой просьбе, зато предложила продать России партию тюльпанов. Я когда прочла это, у меня от злости даже слезы закапали. Отказать в хлебе и предложить погибающим от голода людям тюльпаны! Какой-то изощренный цинизм, правда, Анна Семеновна?