Екатерина Лесина – Второй семестр (страница 75)

Как и сожаления.

Он отнес боярыню в дом, и никто из людей не повернул головы в его сторону. Лишь захрипели лошади… и собаки завыли всполошенно.

Он поднялся в горницу.

И уложил Ксению Микитичну на пол.

Вытянул ленту из волос.

Отступил.

Огляделся.

Подвинул поближе сундук с кованым краем.

…матушка просила сделать так, чтоб эта смерть гляделась естественною. Что ж… приподняв Ксению Микитичну, он перетянул ее к сундуку и легонько приложил головою о край. Хрустнула тонкая косточка.

Захрипела боярыня.

Но глаз не открыла.

Что ж, проживет она еще час или два, если повезет – день… но в сознание не вернется. А чары… смерть стоит у порога, и кто дознается, когда она к порогу подошла.

Упала лента атласная.

И зеркальце разбилось со звоном… выплеснулась на пол водица…

Он огляделся.

Выходило ладно. Потер переносицу… устал. Надо же… а еще в Акадэмию возвращаться… он говорил матушке, что там тяжело, однако разве ж слушает она?

Прежде чем покинуть дом боярыни, он задержался. Ненадолго. Лишь затем, чтобы просыпать у порога серый пепел… и листок засунуть за гобелен. Тайник не самый лучший, да ему хороший не надобно. Чего было стеречься боярыне в своих покоях?

Теперь, коль искать станут, то и найдут… а обнаруживши, замнут.

Матушка должна быть довольна.

…а все ж таки жаль, что имени он так и не спросил. Вдруг бы назвала…

Глава 24. Вновь о голове гудящей

Голова гудела.

До чего знакомо… этак я и взаправду решу, что не голова у меня – колокол храмовый. И кажному, кто жрецом себя мнит, в него бить позволено.

Ох ты…

Грехи мои тяжкие.

Но коль гудит, то, значится, еще на месте.

– С возвращением, Зославушка…

Куда?

– Ты-то глаза свои бесстыжие открой… погляди, до чего довела человека… облысел весь, – Архип Полуэктович по голове рученькою провел.

– Вы и так… лысым… были…

– Был, – признался он. – Но по собственному почину. А если б не был, точно облысел бы. Или поседел.

– Я живая?

– Живая, Зосенька. Живая… и поверь, вскорости ты об этом крепко пожалеешь. Плохо я тебя учил… ох, плохо…

Живая.

Ох, уже жалею, что живая, небось мертвым этак не болить. Рученьки мои, чую, на месте. Крутит так, что выть впору. И ноженьки от них не отстають.

Целые ли?

Аль тварюка-таки добралася… пообглодала… от мысли этакой жуткой я ажно взопрела. А ну как и вправду пообглодала? Тогда б лучше мне вовсе помереть. Кому нужна девка без рук, без ног? Аль с руками и ногами, но когда они не шевелятся, не ходют, не робют? И жаль себя, молодую, сгинувшую ни за что, стало прям-таки до слез.

– Раскаиваешься? – осведомился Архип Полуэктович, подушечку подо мной поправляя.

Я ж не на него глядела.

На руки свои.

Лежать поверх одеяла расшитого.

Не в повязках. Не в ранах. Целы-целехоньки. Белые токмо, да ногти синевою отливають. Но я б на них вечность любовалася. И что с того, что пальцы в мозолях? Что ни колец на них, ни перстней? Зато целые! Все счастье!

– Раскаиваешься. – Архип Полуэктович стульчик подвинул. – Да целая ты, целая… успели. Между прочим, некроменты на тебя, Зославушка, дюже обижаются. Почто их тварь порушила?

– Я?

Обижаются, значит?!

Тварь порушила?

Так как не я б эту тварь порушила, ихняя зверюга нас бы с Евстигнеем… небось, конечне, некроментам нас не жаль, да я себе чужой тварюки дорожей.

– Это ж не просто умертвие, – продолжил Архип Полуэктович, подбородочек подперши. – Это исторический экземпляр. Жемчужина, можно сказать, коллекции. На остове пещерного медведя сделанная.

– Издох? – с надеждою спросила я, когда сумела языком ворочать. Ох ты, а язык тож болел, что намозоленный. И что ж этакое со мною сталося-то?

– Еще лет триста тому, – с охотою ответил Архип Полуэктович. – А вы, ироды, несчастное создание добили почти… и ладно бы упокоили как полагается, нет, поиздевались. То силой перекачали, то песком подрали, а под конец и аутодафе устроили.

– Чего?

– Спалили.

Я на потолок поглядела.

Как-то даже совестно сделалося. А и вправду, жила себе тварюка триста лет опосля смерти. Сидела в клетке. И сидела б дальше, когда б не мы с Евстигнеем…

– Евстигней…

– Живой и почти целый. Швы вот разошлися… но ничего, наново их залатали. Целительницы теперь вокруг него хороводятся…

А он небось и радый.

Глазищами зыркает. Вздыхае и стогнеть жалостливо, зная, что жалость сердце девичье стрелою пробивает.

– А я…

Потолок куполом выгибается, с лепниною да не расписною, беленый, как и стена, коврами шелкоткаными прикрытая, чтоб, значится, холод внутря не шел. Ковры гладенькие да с узорами хитрыми, никогда таких не видывала.

Цветы?

Не цветы.

Не твари дивные, а будто бы вьются ленты-дороженьки, перекручиваются одна с другой, сходятся и расходятся. И красиво, и дивно.

– А ты у моей хорошей знакомой. Она тебя осмотрит. Заодно и послушает…

От тут дверца скрипнула тихенечко, вежливо так, с пониманием скрипнула, и в комнату вошла Люциана Береславовна.