Екатерина Лесина – Второй семестр (страница 63)

Евстигней перед лествицею замер.

Покачал головой.

А пальцы в черные бусины вцепились, будто бы он сам себя удержать желал, да не имел сил. Ногу занес… почти оступился.

Я уж присела ловить, но нет, поставил на ступеньку.

Оглянулся.

И по мне мазнул пустым взглядом.

…пыль.

…на ногах пыль и сами ноги разбиты в кровь. Кровь эта спеклась, срослась черной коркой, которую не так просто расковырять. Да и надо ли? Больно.

Надо.

Иначе загноится. Так целитель сказывал, когда Агна на серп наступила. У Агны ноги некрасивые, сбитые и темные, с ногтями, которые вросли в пальцы, с пальцами этими вывернутыми, с мозолями и натоптышами.

Смотреть было неприятно.

Но уйти он не смел.

…заругали бы.

Кто?

Он не знал. Воспоминание это, случайное, выпавшее из памяти. Только такие и были. Мелочи, от которых оставалось странное послевкусие, будто что-то важное было совсем рядом. А он упустил.

Как рыбину в прошлый раз.

Ему почти повезло.

Забрался в ручей с ногами. Ледяная вода опалила, разъела раны и он едва не закричал от боли, но вовремя спохватился: надо молчать. Что бы ни случилось, надо молчать.

Иначе найдут.

Зарубят.

У Агны ноги были черные, и грязь отходила вместе с кожей. Она скулила, а целитель рассказывал про заражение, которым чревата небрежность.

Агна не послушала.

Содрала повязку с мазью и сунула раненую ногу в коровью лепешку. Верное средство.

Только не помогло.

Зараза проникла в дыру, и та загноилась. Агна же, вот дура, прятала ногу, пока не стало поздно. И его взяли смотреть, как она умирает. Он не хотел, но мама…

…воспоминание о маме вызвало приступ головной боли и он упал в пыль. Почему? Ни имени… ее, своего… только голос… взгляд… холодный, пугающий… и приказ:

– Забудь.

Евстигней отвернулся.

И я отступила.

Дар мой… не проклятый, но непрошеный. Что делать ныне с этой подсмотренной памятью? Ясно, что – молчать. Самое оно разумное.

А еще идти следом, пока дверь не закрылася.

Служебный ход – он не для людей придуман, а потому он как бы есть, но его и нету. Вьется он тропою заговоренной промеж каменных стен. И хитра тропа. Куда надобно, туда и выведет: хоть на кухню, хоть в подвалы, хоть на крышу самую.

Куда Евстигней идет?

Знает ли сам?

Я спешила следом, а то ж станется тропке нас развести. Где потом царевича искать-то? Иду, ужо и не пытаюся ступать бесшумно, да и Евстигней не слышит.

Идет и бормочет чегой-то…

Прислушалась.

– …ко мне нонче друг Ванюша приходил…

И пристукивает пяткою босою да по камню.

– …три кармана друг Ванюша приносил… барыня ты моя… сударыня ты моя…

Остановился.

Засмеялся и, повернувшись, пальцем погрозил.

– Пляши, – сказал сиплым голосом и плечом дернул.

Рубаха-то и сползла.

Не так, чтоб совсем сползла, но виден стал белый рубец на плече.

– Первый карман со деньгами, – тихонько подпела я, и Евстигней улыбнулся, жутенько так, от этой улыбки у меня мигом мурашке по шкуре поползли. – Второй карман с орехами…

– Барыня ты моя, сударыня ты моя… второй карман с орехами, – подхватил Евстигней и отвернулся.

По лестнице он уже не шел – бегмя бежал, через ступеньку перескокваючи.

Я едва поспевала следом.

– Третий карман со изюмом… – Евстигнеев голос, тонкий, не мужской – мальчишечий – бился о стены. – Барыня ты моя…

Лествица закончилася дверью.

А дверь отворилася без скрипу. Пахнуло в лицо сырою землею, а еще холодом. И звериным духом. Евстигней остановился и петь перестал.

Он просто стоял, а я…

Куда привел?

Зачем?

Что-то там, снаружи, ворочалось.

Недоброе.

Нечеловечье… оно еще не очнулося ото сна, но уже почуяло близость Евстигнееву.

Что делать?

Разбудить? Глядишь, и удержится душа в теле… и сердце не станет… не успела додумать, как Евстигней решительно шагнул.

– Со деньгами любить можно! – заорал Евстигней во всю глотку и решительно шагнул во тьму.

И я следом.

Едва поспела.

Хлопнула дверь за спиною и… исчезла.

Вот же ж… я ажно словеса припомнила, которые девке не то что помнить, знать не надобно. Да только сами они на язык легли матерым мужским заклятием супротив всякой напасти. Только не помогло.