Екатерина Лесина – Второй семестр (страница 36)
Вот и увидела, что бег Архип Полуэктович быстро, куда там Елисею угнаться. Да ноги ставил так, что ни одна лужица не то что не плюснула – рябью не пошла. И парасолю не убрал. Так и держал над головою…
– Ироды, – молвил он, нас завидевши. – Что ж вы творите-то?
И парасолью Еську по плечах переехал. А та с этакого неуважительного отношения взяла и развалилася. Плечи-то Еськины широки, не одну парасолю выдержать способные.
Архип же Полуэктович вовсе опечалился.
Оно и понятно. Ему этая парасоля, может, сердечно дорога была. Но покрутил ручку хитровывернутую, плюнул на нее и вновь в ямину бросил.
Уж не ведаю, то ли слюна у него особая какая, то ли слово знал он заветное, но внове загудело.
Поднялося пламя белое до самых небес. Стало столпом и стояло, пока Архип Полуэктович разглядывал. А он ажно залюбовался.
– Ироды… как есть ироды… не жалеете вы бедного старика!
Еська потупился. Кирей и вовсе отступил, мало ли что парасоли у наставника другой нету, он и без нее найдет, чем ослушника вразумить.
– Так это… – Ерема подал голос и в стороночку шагнул. – Мы того… не были уверены…
– И проверить решили… ну-ну. – Архип Полуэктович голову задрал.
Пламя буяло.
Земля исходила паром. А я думала, что было б, когда б я, страх превозмогши, на мосточек шагнула. Мнится, тут бы кровь берендеева мне не помогла бы. Остались бы от Зосеньки косточек пару да горсточка пеплу.
– И кто? – Архип Полуэктович обвел нас печальным взглядом. – Додумался?
– Зослава, – Лойко ткнул в меня пальцем.
Мог бы и помолчать.
Припомню я ему, как станет к Станьке свататься… все припомню.
– Зосенька. – Голос Архипа Полуэктовича сделался ласковым-ласковым, прям медвяным, отчего сердечко мое екнуло и обвалилось в пятки. – Ходь сюда, Зосенька.
– Зачем?
– Побеседуем…
– Так… мы ж и так… – Ходить туда, куда он показывал, я не желала. И не могла. Ноги к грязюке приросли словно.
– И так мы, и этак… и по-всякому… – Он сам ко мне шагнул и за ухо ухватил, крутанул так, что из глаз искры сыпанули. – Вразумляешь вас, вразумляешь, а что в итоге?
Я только пискнула, что мыша придушенная.
– А в итоге получается, что головы ваши как были пустыми, так и остались… – и в другую сторону ухо крутит.
Этак и вовсе открутит!
И кому я, безухая, надобна буду?
– Я… я… я не знала… неспокойно было. И все, – выдавила я, когда Архип Полуэктович ухо выпустил. Пальцами пощупала – целое. Только распухло так, что волосьями не прикроешь.
Хлопцы глядят сочувственно, но лезти не лезут.
– Неспокойно… вот мне с вами неспокойно! А это… – Архип Полуэктович ткнул пальцем в огненный столб, который и не думал пропадать, – это называется чрезвычайное происшествие. И в следующий раз, если кто-то решит, что ему вдруг стало неспокойно, что примерещилось нечто, пусть уж даст себе труда сообщить. Ясно?
Куда уж яснее.
Я, ухо рукой прижимая, кивнула.
– Ясно?! – рявкнул Архип Полуэктович так, что и пламя в сторонку качнулося.
Хлопцы спешно закивали.
– Тогда брысь отсюдова…
– А…
– Не вашего ума дело.
Сказано сие было жестко, и Еська понурился. Евстигней плечи опустил, а Елисей, сверкнув желтым волчьим глазом, выдрал волосинку из рыжей гривы да будто бы случайно в грязь уронил.
Понятно.
Вновь слушать станет.
– Брысь! И бегом, бегом… деятели-изобретатели… чтоб вас… никакого покою…
Мы и побегли.
Правда, спешили не особо.
В груди пекло.
Теперь уже постоянно, даже во сне. Пожалуй, особенно во сне. И Арей опасался засыпать. Он держался столько, сколько получалось. Он терял счет времени – дни и ночи становились похожи друг на друга. Да и как различать их в каменном мешке, где его заперли.
Огонь ненавидел темницы.
И желал свободы.
Огонь требовал выйти. И вообще, чему Арей подчиняется? Кому он подчиняется? Тем, кто много слабее его, Арея? Он способен уничтожить любого…
…тех, кто приходит.
Говорит.
О чем?
Разве способны они понять…
– …послушай, – голос Фрола Аксютовича доносился сквозь гул пламени. – Ты не должен поддаваться. Ты хозяин над силой своей…
Огонь смеялся.
Хозяин?
Разве Арей способен на что-то без него? Нет, это огонь создал это тело. Огонь его и разрушит, если, конечно, Арей не проявит толику благоразумия. Пусть он выйдет.
Хотя бы из круга.
– Пентаграмма тебя сдерживает. – Фрол Аксютович приносил ужин. Или завтрак? Обед? Не важно, человеческая еда давно стала лишней. Арею требовалось иное, но ему не позволяли.
Мучили.
– Но это временное решение… Арей, чем больше проходит времени…
…время ничто.
Время имеет значение только для людей. А пламя вечно. И Арей вечен… бессмертен. Всесилен.
– Арей…
Они не понимают.
…иногда вместо Фрола Аксютовича появлялся другой. В нем тоже горел огонь, но плененный…
– Еще держишься? – этот другой злил.