Екатерина Лесина – Ведьмаки и колдовки (страница 80)

…при этих словах Клементина скривилась, похоже, старой она себя вовсе не ощущала, о чем Матеуш не мог не знать.

— …решили пробиваться к трону. Мы с вами, конечно, не так чтобы особо близки, но вы мне всегда казались женщиной разумной. А потому не можете не понимать, что трон вам не достанется. Есть моя матушка, есть мои сестры… и ежели вдруг возникнет ситуация с моей скоропалительною кончиной, то престол достанется мужу Офелии. Или Гренальдины…

Клементина молчала, глядя на племянника с престранным выражением, словно бы ее и удивляли, и забавляли этакие его рассуждения. Матеуш же, оглаживая рукоять сабли — прикосновение к ней явно успокаивало его высочество, который хоть изо всех сил и храбрился, а все ж переживал, — продолжил:

— Ежели, конечно, ваш злодейский план подразумевает ликвидацию всего моего семейства, а я все ж надеюсь, что вы не столь безумны, то возникают вариации… есть кузены со стороны матушкиной ветви, есть двоюродный дядя, который, несомненно, не упустит удобного случая… есть дядины сыновья и родственники куда более дальние, но меж тем с амбициями.

В его словах имелся резон, но Клементина не спешила возражать.

Несговорчивые ныне злодеи пошли.

— Вы, уж простите, дорогая моя тетушка, не входите даже во второй круг претендентов. Будь вы моложе лет на двадцать, возможно, вас бы использовали, дабы упрочить браком чью-нибудь позицию, а ныне… старая дева никому не нужна.

— Старая дева, — с расстановкой повторила Клементина. И рассмеялась: — Старая дева…

Она смеялась долго, захлебываясь смехом, до слез, до икоты, а Матеуш ждал.

— Она нас всех убьет, — заметила Эржбета, и Ядзита кивнула, соглашаясь, что именно так и будет.

А демон, заслышав о смерти, в очередной раз уточнил:

— В муках.

— Пан демон… — Иоланта вытерла глаза. — А если без мук… как-нибудь.

Демон нахмурился. Смерть, особенно чужую, он почитал событием важным, быть может, наиглавнейшим в жизни, а потому подходил к ней со всей возможной серьезностью. Оная же в понимании демона исключала кончину легкомысленную, избавленную от длительных мук.

Панночка Иоланта, красоте которой слезы нисколько не повредили, продолжила:

— Как-нибудь так… быстренько… раз, и все.

— Быстренько, раз, и все… — повторила за ней Клементина. — Раз, и нет человека… раз, и есть человек… живет себе и живет, никому не нужный. День за днем, год за годом.

— Жаловаться станете? — Матеуш руку с сабли убрал.

И верно. Толку-то от нее.

— Жаловаться? А разве есть мне на что жаловаться, дорогой мой племянник? Я ведь как-никак королевских кровей… живу почти во дворце… почти в семье… в достатке… а небольшие ограничения, как выразился дорогой мой брат, мне лишь на пользу… — Клементина говорила это, не глядя на племянника. А он в свою очередь старательно избегал смотреть на тетушку. — В конце концов, разве мало в этом мире людей, и вправду обделенных? Лишенных крова, куска хлеба…

— Но зато свободных, — это сказала Ядзита, и сказала очень тихо, но была услышана.

— Верно, милая, свободных. Люди почему-то совершенно не ценят свободу…

Демон затряс головой и заткнул пальцем второе ухо, потому как звон, с которым он боролся, не исчезал. Звук был мерзким, на самой грани слышимости, но сколь демон ни старался отрешиться от него, не выходило. Напротив, звон нарастал, раздражая.

И отвлекая.

— Быть может, дорогая тетушка, у вас о ней поэтизированное представление, — предположил Матеуш. — Скажем, вы могли бы быть свободны, ежели бы ваша матушка подбросила бы вас не во дворец, а… скажем, в богадельню святой Матроны… слышали о такой?

О богадельне святой Матроны, расположенной на самой окраине Познаньска, слышали все. Основанная столетия три тому королевой Бригитой Доброй, богадельня была старейшей из заведений подобного толка не только в столице, но и во всем королевстве. Располагалась она на старых складах, время от времени горела, потому как поговаривали, что висело на тех складах проклятие, оттого и продали их за сущие гроши. После пожаров восстанавливалась, открывала ворота, принимая всех — безумцев, стариков, оставшихся на склоне лет без жилья и пропитания, калек, ненужных младенцев. Последних оставляли в каменных корзинах, поименованных в честь добрейшей королевы бригитками. И поговаривали, что младенцы сии рождены везучими, поелику в те давние смутные годы, в которые богадельня была основана, им было бы не выжить. Оставляли детей солдатки, силясь избавиться от этакого явного свидетельства неверности, гулящие девки, прежде-то бросавшие новорожденных на улице, да и не только они. Бывало, что появлялись в бригитках младенчики чистенькие, завернутые в батистовые пеленочки, в которые, по обычаю, клали кошель «на удачу»…

И была удача, правда, свойства весьма специфического.

Младенцы росли. Кто покрепче, то и вырастал, невзирая на холод, царивший в богадельне, на серость, на скудное питание, на учебу в ближайших мастерских, где с учениками-бригитами обращались весьма себе вольно, почитая их за бесплатную рабочую силу. И главное, выходили за двери богадельни отнюдь не королевские экономки, а в лучшем случае швеи да прачки, ежели совсем уж крепко везло, то помощники кухарок…

Свобода?

Да разве ж была она там?

Вот только Себастьян крепко подозревал, что Клементина с его размышлениями не согласится. А потому оставил их при себе. Клементина же, резко повернувшись к племяннику, окинула его нехорошим взглядом. Лишь бы не прибила в приступе благородной ярости… хотя Себастьян крепко подозревал, что убить Матеуша ей не позволят. Кто бы ни стоял за сим выступлением, но на Матеуша у нее собственные планы имелись.

А время шло.

Летело просто-таки, отделяя Цветочный павильон от прочего мира, который знать не знал, что творится за запертыми узорчатыми дверями. И к лучшему, что не знал.

— Быть может, — медленно произнесла Клементина, приблизившись к племяннику так, что широкие юбки ее коснулись носков его сапог. — Быть может, я и вправду мало что знаю о той жизни, но… у них есть выбор.

— Ага, — согласился Матеуш, проводя сапогом по юбке, — до скончания дней своих стирать чужое белье… или же в дом терпимости наведаться, но это только ежели лицом вышла. Хотя вы, тетушка, чего уж греха таить, красивы. Вам в публичном доме очень бы радовались.

Пощечина получилась резкой. Хлесткой. И наверняка Клементина давно уже мечтала о чем-то подобном. А Матеуш с улыбочкой отер разбитые губы, запрокинул голову и произнес:

— Правда, с характером вашим пришлось бы что-то делать… но думаю, воспитали бы.

— Ты… наглый мальчишка. — Клементина отступила, точно самой себе не доверяя. — Ты умрешь…

Демон встрепенулся, и Тиана поспешила добавить:

— Да, да, мы помним, в страшных муках.

Нервно хихикнула Габрисия, а Эржбета лишь головой покачала. В голову эту, к слову, нежданно пришла идея нового чудесного романа, в котором прекрасная, но очень одинокая некромантка, одержимая жаждой отмщения, вызывает демона…

Страшного.

Но тоже очень одинокого… Эржбета даже задумалась, следует ли с демоном поговорить на отвлеченные темы, дабы лучше узнать его, или же собственного жизненного опыта ее хватит, чтобы выписать достоверный персонаж.

Тем более опыт этот стремительно пополнялся.

— Значит, все из-за вашей неудовлетворенности… жизнью? — Эту паузу Матеуш сделал намеренно.

Злит?

И если так, то получается у него распрекрасно. Щеки Клементины полыхнули, губы сжались в тонкую линию, а глаза почернели.

Колдовка?

Аврелий Яковлевич, которому, к слову, надлежало уже быть если не в самом Цветочном павильоне, то в непосредственной к нему близости, клялся, что способностей Клементины не хватит и на то, чтоб мышь проклясть, не говоря уже о большем.

Ошибся?

Непохоже… она слишком нервозна для колдовки. И боится. Несмотря на непритворную злость, боится, причем не только демона, который вел себя слишком уж примерно для Хельмовой твари.

— Да, дорогой племянник. — Клементина сумела-таки справиться с гневом. — Все именно из-за моей неудовлетворенности жизнью. А еще неразборчивости в связях, которой отличались что твой дед, что твой отец… да и сам ты, позволь сказать, недалеко ушел.

Притом она одарила Тиану взглядом, преисполненным такой откровенной ненависти, что и Себастьяну не по себе стало.

Женщин он опасался.

Нет, не совсем верно, он опасался женщин, одержимых идеей мести… или в принципе одержимых идеей? Себастьян на секунду задумался, потом попросту отмел этот вопрос как не имеющий принципиального значения. В данном случае одержимость была весьма конкретного вида.

— Вы позволяете себе слишком многое…

— А вам, тетушка, ничего? Знаете, а ведь вы к отцу несправедливы. Он ведь пытался выдать вас замуж…

— За гишпанского старика?

— За очень состоятельного гишпанского нобиля. А возраст… помилуйте, должны же у жениха недостатки быть! Зато замужнею дамой вы пробыли бы недолго…

Демон заворчал.

Семейная беседа, которая протекала в целом мирно, навевала на него тоску. Да и в этом чуждом мире существу, порожденному Хельмовой бездной, было несколько неуютно. Тело, которое ему досталось, несколько защищало и от холода мира, и от его упорядоченности, в которой демону виделась смертельная опасность, но чем дальше, тем более неуютным становилось оно.

Тесное.

Неудобное, пожалуй, как бывает неудобна старая одежда, пусть разношенная, но все одно слишком маленькая уже… и демон вырвался бы, но…