Екатерина Лесина – Третий лишний (страница 43)

— Стойте! — Люциана сама остановилась, едва сумела, удержалась над темной пастью расщелины. — Да стойте же вы!

Расплакалась.

Никогда-то не плакала прежде, а теперь вот от бессилия, от злости глухой на себя. Ведь могла бы… упредить… сказать кому, что затевается… попросить… Фрола попросить… Архипа… нет, тот знал. У Фрола от него секретов нет.

Одобрял ли?

Сомнительно. Не в его натуре, но молчал, поскольку нельзя предавать друзей, даже если предательство это им во благо.

И как теперь?

— Пожалуйста. — Получился не крик, а сдавленный писк. — Пожалуйста…

И слезы текут по щекам.

Или снег тает, коснувшись кожи? И можно повторять сотню раз, что не виновата, что давно они друг с другом, с самого первого дня, когда приняли холопа в Акадэмию… когда вышло так, что этот самый холоп сильней многих бояр родовитых, когда она…

…не она.

Сами.

— Стойте… — С ладони сорвались крохотные молнии и растворились в кипении силы. Небо гудело, дрожало, того и гляди лопнет, пойдет трещинами молний. Земля тряслась. То расползались разрывы, то срастались… выгорела зеленая трава.

А что не сгорело — вымерзло.

Срезало ее ледяными косами ливня. Сбило градом.

Скрутило.

От силы, выплеснувшейся в никуда, воздух сделался густым, тяжелым. И Люциана перестала понимать, где находится. Она стояла и повторяла, хотя никто не мог бы ее услышать:

— Прекратите… пожалуйста… прекратите…

Все и вправду прекратилось в одночасье. И издалека донесся сдавленный крик:

— Хватит…

Хватит.

Небу. Земле… хватит… ей тоже… она не хочет быть здесь. Она… вернется в общежитие. Закроется. Навек… или до вечера хотя бы… она…

Прояснилось. Будто кто-то свыше чистою тряпицей вытер мир. Наспех. Оттого и остались грязные разводы талое воды и земли, покрытой оспинами ям. Недопаленный лес. Недомученные травы… недо…

А ведь она почти дошла. Сейчас Люциана явственно видела — поляну рукотворную посеред остатков леска. Спекшаяся корка земли, которая и не земля вовсе — камень уже бесплодный. Лужи… если лужи… не вода в них, а грязь черно-бурая, не то с глины, не то с крови.

И в луже такой барахтается, неспособный встать, Никодим.

Руки скользят.

Он то встает, то вновь падает в грязь, которой покрылся с ног до головы. И белый кафтан, и сапоги лаковые с заломами, и волосы… и сам он ныне похож на чудище диковинное… уродлив.

И смешон.

Люциана не хотела смеяться, но… стало вдруг легко.

Живы.

Оба ведь живы. И Фрол вот, тоже изгваздавшийся по самую макушку, стоит, к поломанной сосенке прислонился и стоит, дух переводит. И Никодим… пусть нелеп, но ведь живой… как есть живой… и нет, не тому Люциана радуется, что беспокоилась за него.

Не за него.

За Фрола.

Никодимовой смерти ему бы не простили.

Суд.

Блокировка дара.

И смерть следом, потому что Никодимов батюшка все бы сделал за-ради смерти.

Нет, не над ними Люциана смеялась, а… просто получилось так. И смех ее был громким, заразительным. Фрол тоже хмыкнул и расхохотался. Верно, и его душе тягостно было, а как от тягости этой избавилась, то и… Никодим встал на колени.

Поднялся.

Отер лицо.

— Вы… — Голос его был глух. — Вы еще пожалеете… оба…

…глупый. Умный, а все равно дурак. Разве ж над ним смеялись? Разве кому хоть словом обмолвились о том, что в лесу случилось на самом деле? Нет… тренировка… работа в паре… верили. Или делали вид, что верят? Ныне Люциана уже не удивилась бы, узнай, что все-то их глупые студенческие игры на виду, тогда как самим мнилось — тайные…

Не важно.

Никодим переменился.

Зол сделался. И не с того, что не сумел холопа одолеть. И не с лужи, в которую угодил. Просто… просто чудилось ему, что каждый человек в Акадэмии видел его, смешного и нелепого, неспособного подняться…

…пускай.

Перегорел бы.

Может, и понял бы чего, а может, и нет. Как знать? Было бы время… дали бы время…

…не сам он до сырой силы додумался. Нет, умен был, конечно, порой чересчур уж… ум, что нож, иным и порезаться можно.

Кто ему мысль подкинул?

Кто подсказал, где искать?

Марьяна?

Она-то в те годы стара уже была. Носила шубу медвежью косматую, подбитую плюшем алым, а поверх шубы — цепь золотую… и не просто Марьяна Ивановна, но целительница царская, особым доверием облеченная.

Чем оно аукнулось?

Царские милости — что гадюка за пазухой, может, и сгодится кровь разогнать, да большею частью опасна она. Ужалит и…

…не о том…

…день как день. Солнце бляхою медной. Небо синее. Облачка вот. А ведь такому дню особенным бы быть. Нет, обыкновенный. Тетрадь потерялась, с набросками которая… Люциане в голову идея одна пришла, простенькая, странно даже, что никто до такого не додумался. И если все получится, то… это если не прорыв, то качественный рост.

Барьер станет полупроницаемым.

…и добавить пару символов…

Она была так близка к отгадке, что потерялась. И не помнила саму дорогу от общежития до корпуса, только вот что небо было. И облачка.

Солнце-бляха.

Жарко, наверное… а Марьяна Ивановна в шубе своей идет… спешит так… куда? У нее ведь пары. Люциана точно знает, вчера еще расписание смотрела, подгадывая, когда удобней сдать реферат. Просрочила на полторы недели, а Марьяна ее и так недолюбливает, хотя и непонятно почему.

Не преминет высказаться.

Будь ее воля, вовсе выгнала бы Люциану. Но воли нет, и наставница по травоведению говорит, что у Люцианы талант. Это, конечно, не дар, но тоже многое значит. Дар без таланта — пустое.

Помнит, дверь хлопнула, как-то очень уж громко.

И сделалось тихо вдруг.