Екатерина Лесина – Третий лишний (страница 40)
Ложечку взяла.
Серебряную. Легонькую. Махонькую. Под стать чашке.
— Стало быть, про Никодима… и вам любопытно стало?
Я кивнула.
Лучше уж кивать, чем говорить.
— Неприятная история, но поучительная, пожалуй. И тайны нет. — Она будто бы с собою говорила. — С другой стороны… ваш дар все еще не поддается контролю? Нет? Что ж, надо исправлять… одними медитациями жив не будешь.
И ко мне повернулась.
Бледна.
Горделива. И только тени под глазами легли. Да морщинки прорисовалися. А ведь годков-то ей немного, для магички, само собою.
— Что ж… если вам действительно любопытно, — мизинчик коснулся синей жилки на виске и замер, — смотрите. Что увидите, то ваше.
— А если…
— Если увидите иное что, скажем, скрытого свойства, то… одной тайной больше, одной — меньше. Невелика беда… иные тайны, Зослава… это уголь в груди. — Люциана Береславовна усмехнулась, а я вдруг поняла, что она не спала, и давно.
С похорон.
А может, и раньше.
Что стоило ей веки смежить, как душно становилось, жарко. И будто невидимая рука сжимала горло. Сказать бы… кому… некому… одна осталась.
Были родичи?
Нет.
Только Любанька, малое дитя, пусть и годы многие минули… она многое не понимает, но чувствует. И тетку любит, как мать родную. Может, матерью и считает. Обнимет. Прижмется. Залепечет… и отпускает ненадолго.
…пока не всплывет мутное.
Это ведь ты виновата, что она такая… живая? Живая… обещано было. Исполнено.
Живая…
Я выдохнула и отвернулась.
Вот тебе и…
— Уголь, — задумчиво произнесла Люциана Береславовна. — Один со временем гаснет, а пепел… кому он надобен. А другой жжет и жжет, выжигает… мало уже осталось. Скоро до донышка, и что дальше будет?
— Почему вы…
— Иные клятвы, Зослава, не так просто переступить. Я бы и хотела. Да как говорить, когда голоса лишили? И кому… не поверят… нет, не выход… а вы все ж постарайтесь увидеть то, что именно вас касается. Точнее вашего вопроса.
Она выпрямила и без того прямую спину.
Я же, чашку отставивши — от не хватало еще разбить ненароком, — к наставнице повернулась. Глаза у нее ясные… а цвет ныне не разобрать. Было время, что мнилось — синие. Ан нет, исчезла синева. Серые? Но и оно не то… с прозеленью будто бы, но не болотной, а той, что на меди старой обживается.
И в глазах тех…
А комната в тех глазах. И я. И еще видится… огонь?
…нет, не огонь.
Раньше.
— …и тебя с души не воротит? — Никодим говорил нарочно громко, чтоб слышала не только Люциана. Девок-то в Акадэмии немного.
И те целительницы.
Большею частию — холопки, которые Никодима сторонятся, да все одно глядят с восхищением. И он этак милостиво его принимает. Ох и дуры. Особенно те, которые только и ждут знака малого, чтоб любовью воспылать.
Никодим хорош.
Статен.
Волос золотой вьется. Глаза синие да яркие. Плечи широки. Кожа бела. Румянец горит… гляди — не наглядишься. Вот и млеют девки. И тешат себя надеждою, что случится с боярином любовь превеликая, которая и поможет преодолеть непреодолимое.
Предпоследний год ведь.
Еще немного, и получат оне грамоты царские, и ровными станут. На бумаге. Магик магика… как там? Видит издалека?
Нет, любови у Никодима случались. По одной за месяц, а то и меньше… отчего б не случиться-то? Заканчивались одинаково — слезами горючими. Одна дура и травиться решила. Едва не до смерти отравилась.
А Никодим, когда сказали, только плечом повел и бросил:
— Я ее силой в постель не тянул.
И никогда-то не скрывал он, что девки сии — забавы ради. Дело-то молодое… а что надежды? Так и он на многое надеется. Но розума не теряет.
— Прекрати. — Люциана с удовольствием бы ушла, только некуда. Наставник задерживался, но это с ним бывало частенько. И попробуй не дождись.
Вот и ждала.
Считала мух под потолком. Старалась не слушать Никодима.
— …возишься с ним… было бы с кем. — Никодим сел рядом. — Холоп… и между прочим, договором связанный. Что вас ждет, Люцианушка? Счастливая жизнь в деревне?
— А хоть бы и так.
Никодима тянуло треснуть.
Взять вот шар хрустальный да и приложить по темечку. Глядишь, тогда и отстанет. Но Люциана себя сдерживала. Все ж, не приведи Божиня, треснет шар. А он, как ни крути, казенное имущество.
— Значит, влечет тебя сельский романтик. — Никодим хохотнул и покосился.
Слышит ли Архип.
Слышит.
У вивернов слух острый. А нервы крепкие. Архип виду не подаст, что оскорблен. И в драку, как того Никодиму хочется, не полезет.
И доносить не станет.
Впрочем, и без него найдутся охотники, чтоб их всех…
— О да… представляю тебя на птичьем дворе… или с коровой… ты хоть знаешь, с какой стороны к ней подступить?
— Не переживай, найду у кого спросить.
Следовало бы промолчать, глядишь, и отстал бы Никодим. Или, уж скорей, отыскал бы другую жертву. Ему, боярскому сыну, балованному, было безразлично, за чей счет развлекаться. А Никодим именно что развлекался.
Сел.
Рукой щеку подпер.
Глядит с жалостью, зная, что уж ее-то Люциана на дух не переносит.
— Ох, Люци, — сказал он медленно да и зевнул, веером рот прикрывши. — Я думал, что хоть ты умней, но верно говорят, любовь зла…
Люциана отвернулась.