Екатерина Лесина – Смерть ничего не решает (страница 76)

— Иди, — повторила Ласка, поглаживая Румянца. — Я сама справлюсь.

Справится. Вычистит гриву да хвост, пальцами поснимает с ног ледяную крошку, к шкуре примерзшую, а Румянец будет стоять спокойно, вслушиваясь в гортанный наирский шепот. А изредка станет наклоняться, хватать Ласкины пальцы мягкими губами, дышать, отогревая.

Надо будет хлеба принести, с солью. И для Ласки чего-нибудь, просто, чтобы вернуться не с пустыми руками, хотя эти двое и с пустыми примут, и рады будут.

Только это все — потом, ближе к ночи. А пока подрагивающий Бельт только и успел, что сбросить отяжелевшую от воды куртку, сменить одежду и завернуться в длинный шерстяной плащ.

Впереди явно предстоял важный разговор с кем-то, кого Бельт не знал, но заранее невзлюбил, понимая, что разговор этот многое изменит. И многого потребует за эти перемены. Достаточно было взглянуть, как нервно переминается на снегу Хэбу Ум-Пан, некогда весьма могущественный человек в Наирате.

Провожатый в невзрачном сером плаще ловко пробирался между деревьев. За ним, стараясь не отставать ни на шаг, прихрамывал Хэбу. Бельт шел, ощущая, как, по мере приближения к Вед-Хаальд, наливается привычной тяжестью шрам. Все дальше и дальше от главного лагеря вглубь молодого ольса. Неприятно тер ногу разбухший от воды сапог, болели колени, а зубы нет-нет, да и постукивали от холода. Сейчас бы к огню да варева горячего глотнуть, согреться и изнутри, и снаружи. Наконец, проводник молча указал на заросли жимолости, на которой еще виднелись вымерзшие ягоды. За кустами ждали двое.

— Приветствую, уважаемый!

Бельт удивился поспешности, с которой Хэбу поздоровался с пожилым мужчиной в собольей шубе. — И благодарю за честь.

— Люблю зиму. — Хозяин шубы мял в горсти рассыпчатый снег. — Ирджин терпеть не может, а я люблю. Холодновато, конечно, но…

— Я был бы рад принять вас в своем шатре.

— Не говори ерунды, изгнанник, — проворчал второй мужчина, смутно знакомый.

Вроде бы где-то уже Бельт видел это сухое костистое лицо. И эти четки, мелькающие между ловких пальцев… Точно — посажный Ольфии Урлак-шад. Года четыре назад, при очередной межевой войне с хурдским ханматом он лично собирал отряды при Кабатте. И также, сидя на огромном жеребце, поигрывал четками, разве что тогда руки его были закованы в латные перчатки, что, впрочем, вовсе не мешало перекатывать бусины.

— Не говори ерунды, Ум-Пан, — повторил посажный и без паузы спросил: — Значит, это и есть Бельт, сын Номеля, славный камчар легкой вахтаги Лаянг-нойона?

Бельт не дернулся только потому, что давно ожидал чего-то подобного. И все равно неприятно.

— Вам виднее, ясноокий. — Хэбу отошел чуть в сторону, задев ветку и вызвав тем маленький снегопад.

— Отвечай, воин. — Теперь посажный в упор смотрел на бывшего десятника. Как и мужчина в шубе.

— Да, это я.

— Молодец, так и продолжай. Ты служил вместе с неким Орином?

— Да.

— И помог ему сбежать?

— Да.

— Поэтому он слушает тебя, как отца?

— Не знаю. Он был хорошим вахтангаром, я был сносным командиром. Я приказывал, он выполнял. Я говорил не творить глупостей, он делал их меньше, чем обычно. А потом я ему очень помог.

— Ты так честен из страха?

— Я так честен из уважения к ясноокому посажному.

Старик в шубе кашлянул, а Хэбу буквально поперхнулся смешком.

— Я же говорил, уважаемые, что он весьма проницателен, — произнес Ум-Пан, отдышавшись.

— Раз так, то нечего вязать лишние узоры, — Урлак щелчком сбил с ветки красную ягоду. — Раз ты такой умный, Бельт, значит уже понял, что уважаемые наир имеют к тебе дело. И суть его — не в том, чтобы повесить тебя за дезертирство или послать на кол за разбой. Разумеется, это только в том случае, если ты и дальше проявишь весь свой ум и желание хорошо послужить. Тогда ты получишь многое из того, о чем может только мечтать беглый преступник.

— Или даже больше, — мягко произнес мужчина в шубе. Этот в отличие от Урлака — не воин, во всяком случае, не похож на такового. Ирджина упоминал… Кам? Разглядеть бы получше, раз уж все равно влип, да он стоит в тени, только и можно понять, что немолод, худощав и точно из наир.

— Или даже больше, — согласился Урлак. — Это тебе говорит уже не изгнанник рода Ум-Пан, это говорю я, посажный.

При этих словах Хэбу так сильно впился в оголовье трости, что оно с треском лопнуло.

— Все просто. — Урлак не обратил на шум никакого внимания. — Ты слушаешь нас, а твой друг Орин слушает тебя. Ты удерживаешь его от глупостей и приучаешь быть послушным. Не мордобоем, не страхом, не пытками. Если тебе проще — сделай из него исполнительного вахтангара с головой на плечах, достаточно ясной и пустой, для выполнения любых приказов. Любых, даже если поначалу таковые покажутся странными.

— Засуньте его на неделю в зиндан к заплечникам — быстрее выйдет, — сказал Бельт.

— Обычно таким советчикам я сразу отрезаю нос. Но для тебя сделаю исключение и скажу: не лезь со своими идиотскими советами, а слушай чужие. То бишь наши. Понял?

— Понял, ясноокий.

Шрам скрутило неимоверной болью так, что Бельту пришлось согнуться чуть ли не пополам.

— Молодец.

— И что прикажете делать, ясноокий?

— Почти то же, что и до сих пор — смотри за Орином да держи его подальше от любых глупостей. И охраняй ценой собственной шкуры. А если понадобиться, то и не её одной. Язык спрячь за зубами. Мордой особо не отсвечивай, хотя теперь можешь не переживать, за прежние шалости тебя не вздернут. Во всяком случае, пока я не прикажу. До особых распоряжений слушай старика Ум-Пан.

Бельт кивнул, а посажный отстегнул от пояса кошель.

— А это тебе — на хорошее начало честной жизни.

На вес — даже если в кошеле были серебряные «кобылки», а не золотые «кони» — на ладони Бельта лежало целое состояние. О том¸ что посажный таскает с собой столько меди, не могло быть и речи. Похоже, после всех кнутов, пришла пора горсти хлеба с солью. Совсем как при объездке коня. Да как бы, объездив, на байгу не погнали, на занесенный снегом склон, где любой неловкий шаг сломанной ногой обернуться может. А то и шеей, и добро, если только своей: не даром посажный Урлак про чужие шкуры упоминал. Только дергаться поздно.

Бельт, сжав кошель в кулаке, сказал:

— Благодарю, ясноокий.

— Иди, камчар. Хотя, нет. Стой. Расскажи, как оно было на самом деле там, за Симушницами?

Снова дернул шрам, притянул ладонь, будто поглаживание могло унять боль.

— Поначалу как обычно всё было. Моя десятка шуровала по крыланьим тылам. Вышли сперва на колонну каких-то погорельцев, обогнули ее и буквально нос к носу столкнулись со скланами. Штук восемь-десять и повозка. Все с оружием, но на обычных солдат вроде и не похожи. Везли они что-то. Или даже кого-то, не знаю, не разглядел. А место такое, как есть — неудачное, толком не разгонишься, везде кусты. Мы-то быстрей спохватились, чем крылатые, сперва постреляли, потом в наскок рубить начали. Здесь я кнутом и схлопотал, начисто выбило. Оклемался только, когда ребята меня до какой-то деревни доперли. А там сидит нойон с серебряной камчой. Я к нему с докладом, как было все. А он мне в лоб, что тварь я предательская и не исполняю приказа о перемирии, а значит, против кагана ясноокого, который со скланами мир подписывает, замышляю. Тут все и завертелось, ясноокий.

Аж задохся, пока говорил. А взгляд у посажного один в один, как у Лаянг-нойона, тот тоже уважал, когда докладываются громко и без лишних словесных петель.

— Говоришь, не военный отряд склан был?

— По одежде — не воины, это точно. Не было на них ихних цветных курток. Но дрались знатно, если бы не наш первый залп и какой-никакой заход — тяжело бы пришлось.

— А что в повозке было?

— Не знаю. Когда началось, она вообще пропала. Да мне и не до того было, думал — шею напополам порвало.

— Ясно, камчар. Ступай.

Еще раз поклонившись, Бельт вышел из закутка, зачерпнул горсть снега и обтер лицо. Его колотило и было не понять, от холода это, от жара или от чего-то еще. Зато теперь Ласке можно будет сделать достойный подарок.

С треском и шумом поднялся из кустов вспугнутый ревом рогов глухарь: малая байга завершилась.

Шоска нехотя слез с кареты. Нет, его не гоняли, но после случившегося на льду нужно было поспешать к дядькиной палатке. Всевидящий попустит — и обойдется, а нет, так лучше неподалеку сидеть, не сердить дядьку.

Эх, Сарыг-нане, что ж ты коня-то неподкованного на лед погнал?

Рога ревели и надрывались глашата, ветер да гомон людской перекрикивая. Последний заезд, сам тегин пойдет, так, может, все-таки остаться?

Шоска еще не знал, что ближе к утру Сарыг-нане умрет. А сам Шоска будет плакать, жалея и вредного, но не такого уж и злого наир, которому конь все нутро отдавил, и коня охромевшего: точно зарежут. А заодно станет Шоска жалеть и тихую Тайлу-нойони — рыдать ей теперь по сыну. И думать, что Ниса этой смерти обрадуется, теперь-то ее Когаю Когаем-нане зваться да плеть среброхвостую наследовать.

Сбудутся предсказания.

А спустя семь лет, вырастив из своего первого жеребенка отменного коня, Шоска не пустит его на байгу. Жалко ему станет стройных ног красавца-Сарге. Не стоит их байга.

Но это будет позже, а пока Шоска, закусив губу от обиды на этакую несправедливость жизни, решительно спрыгнул с кареты и поспешил туда, где плотным кольцом окружали Замирный Дом шатры. Взбежав на пригорок, чуть не столкнулся по пути с дядькой, ошрамленным на полморды, но ловко отпетлял в сторону. Это на случай, ежели дядька пинка дать захочет. Но дядька почему-то не захотел.