Екатерина Лесина – Смерть ничего не решает (страница 44)
…мамочка, забери меня, пожалуйста… я не хочу…
Надо-надо-надо, — каменное сердце наливалось яростью. — Надо…
Элья зажмурилась, зажала руками уши, вцепившись в волосы.
— Не надо, пожалуйста…
…не надо думать, что на этом все закончится. Контроль, контроль и еще раз контроль…нельзя забывать о контроле.
И о ненависти. Теперь Элья знала это совершенно точно.
Ырхыз сам стоял на вороте, сам и веревки развязывал, не обращая внимания на людей, собравшихся вокруг. Много их собралось, забив то малое пространство, которое оставалось между стеной башни и колодцем. Вон внимательный Кырым, ждет лишь знака, чтобы подойти и помочь. Урлак как будто увлечен беседой с седовласым старцем. Хан-харус замер с воздетыми руками… А вверху — круглый кусок неба, не синего — почти белого. И зеницей в этом небесном глазу — само Око Всевидящего.
У хан-харуса окуляры сегодня с желтыми стеклами. Это что-то значит?
— Идем, Элы. — Тегин протянул руку. — Держись. Все уже закончилось.
Да? А почему она все еще ощущает это? Уже не ненависть, другое, но столь же отвратительное, прилипшее к коже — содрать бы, ногтями, прямо сейчас, при всех. Но не поможет, оно внутри, впиталось, стало частью Эльи. И Ырхыза — на нем тоже есть метка Понорка понорков. И на остальных, собравшихся здесь, старательно отрицающих очевидное.
— Всевидящий милосерден, — сказал вслед харус. — Свершилась воля его!
Очередная ложь: не милосерден их Всевидящий, совсем даже наоборот.
А в покоях тегина мирно. Пустота. Запахи ладана, мирры и базилика. Горит огонь, сочатся дымом серебряные кадильницы, тает колотый лед в чаше с водой для умывания. Здесь ничего не изменилось, да и не могло измениться в срок столь краткий. И это хорошо. Элья вдохнула так глубоко, как смогла — пусть очищенный огнем воздух вытеснит тот, другой, принесенный из Понорка.
— Ты ведь спускался, — спросила она Ырхыза, когда смогла заговорить.
— Да. И не единожды. Я ведь тегин. Я должен.
Должен. Он должен, не Элья. Человеческие обычаи для людей, не для склан.
— А ты слышал? Слышал их? Голоса?
— Железные демоны приходили посмотреть на тебя. Все хорошо, Элы, они остались внизу, больше я тебя им не отдам. — Он обнял, погладил успокаивающе и тут же отстранился.
— Смотри, Элы, демоны взяли свою цену. — В руке Ырхыза был клок волос. Элья коснулась головы — и еще один клок упал на ковер. Ухватить, дернуть. Не больно совсем, волосы просто выпадают. Совсем.
А спину жжет неимоверно.
— По обычаю, когда дитя из одного рода переходит в другой, — задумчиво произнес Ырхыз, — его обривают, а волосы хоронят.
— Я не дитя!
— Ты больше не склан. — Опустившись на корточки, тегин принялся подбирать волосы. — Так решил Всевидящий.
Два ожога, которые сами собой образовались вокруг рубцов на спине, лишь убедили его в этом.
И куда здесь бить, если удара заслуживают все? Есть ли в этом хотя бы какой-то смысл для бьющего?
В следующие дни замок стал походить на закипающий котел. Незримое напряжение, скопившееся в стенах его, заставило двигаться мелкие пузырьки — прислугу. Передать, начистить, подготовить. Чуть позже появились бульбы покрупнее, вроде диван-мастеров. Проверить, обеспечить, доложить. Ну а к утру третьего дня поверхность котла вспучилась пузырями и вовсе огромными — к делу подключились шады. Обсудить, принять решение, снарядиться.
Только крыло кагана Тай-Ы сохраняло благоговейный покой. Бесшумно скользила прислуга, сонно щурясь, наблюдал за нею диван-мастер Алым.
Посажный Урлак, склонив голову, стоял перед ширмой лилового шелка. По ту сторону укрытия, разделившего комнату на две половины, находился ясноокий каган Тай-Ы. Близко. И далеко. Кажется, что преграда смешна: коснись лезвием и лопнет шелк, расползется неровными языками, но Урлак знал, как опасно даже приближаться к ширме. И разумно держался в пяти шагах от нее.
Стелется по полу дым курительниц, в клетках беззвучно разевают клювы белые амадины и соловьи, подрагивает, встревоженная сквозняком, а может, дыханием, шелковая стена.
— Он всё сделает правильно, — повторил Урлак, пытаясь не выдать одолевающее его волнение. — За ним будут следить и не позволят совершить глупости. А даже если и… Ни им, ни нам некуда деваться, договор будет заключен. Мне думается, даже если тегин снимет штаны и наделает на стол…
— Урлак, — голос, доносящийся из-за ширмы, был тяжел и нетороплив. Посажный сказал бы, неповоротлив. — Тебе давно пора укоротить язык. Ты говоришь о тегине, Урлак. И о важном для нас деле.
— Прошу меня простить, ясноокий, но с укороченным языком мне будет сложно помогать ясноокому Ырхызу. И еще сложнее — командовать своими вахтагами, безоговорочно верными Дивану.
Еще полгода назад Урлак и в кошмарном сне не мог представить, что скажет нечто подобное кагану. Но теперь все изменилось. И главным доказательством этого служило тягостное молчание.
— Всё готово к выезду, мой каган. Вайхе дал благословение и камень из стены Понорка. Оберег поможет справиться с крыланами. А я помогу справиться со всем остальным. Прикажите и посольство выдвинется.
И снова долгая тишина, лишь слабо позвякивает что-то за шелковой стенкой, лишь хлопают птичьи крылья, лишь звенит случайно задетая струна кеманчи. А может, не она? Может, это тетива звенит, предупреждая, что не так и слаб каган?
— Выезжайте, — произнес Тай-Ы. — Но запомни, Урлак, в случае неудачи я раздавлю вас. Всех. И не спасут тебя твои вахтаги. И не защитит тегина обычай. Я по воле Всевидящего рука дающая, я же — рука берущая. Смотри, как бы не пришлось взять больше, чем мне того хочется.
— Неудачи не будет, — отчеканил посажный, холодея.
— Тогда ветра в гривы, белого взгляда сердцам, а черного — головам.
— Благодарю, мой каган. Я передам ваше пожелание всему посольству, это порадует людей. Ясности вашим глазам.
Когда шаги Урлака затихли, каган Тай-Ы с облегчением откинулся на подушки, закрыв ладонями лицо. На пальцах его все еще выделялись тонкие полоски более светлой кожи, хотя давно уже каган не носил колец.
— Кырым, присмотри за ними.
Хан-кам коротко кивнул. Потом спохватился и произнес:
— Обязательно, ясноокий. Я пополнил запасы, вам хватит до моего возвращения. Из шагреневого флакона капать как всегда. Из гладкого — при острых приступах. И не увлекайтесь. А вот из нового — он квадратной формы — на самый крайний случай и не больше пяти капель. И как можно меньше света. Око для вас теперь имеет лишь темную сторону. Быть может, по приезду я смогу попробовать новую разработку, но ничего обещать не могу.
— Спасибо, друг, спасибо.
Хан-кам отвернулся. Каган же сощурил слезящиеся глаза и даже натянул край правого века пальцем.
— Я буду ждать тебя.
— Да пребудет с вами милость Всевидящего… мой каган.
На рассвете следующего дня котел-таки вскипел, сбрасывая крышку. Загудели трубы и затрубили рога. Зимний ветер развеял дымы, прикрыл поземкой уличную грязь и развернул полотнища стягов. Посольство во главе с тегином покинуло столицу.
Триада 4.2 Бельт
Иные полагают, что старый зверь — слабый зверь, к каковому лишь жалость испытывать возможно. Однако же иная старость есть матерость разума и духа, и телесная тщета здесь сугубо видимость одна. А посему мы скажем: старая лисица порой ценней молодого медведя.
Многие тут умничают об охоте, а я скажу так — держи поширше глаза и уши. Ну и не перепутай след барсучишки с медвежьим. А то есть и такие мудрилы.
Шад Лылах отложил в сторону письмо и крепко задумался. Впрочем, лицо его сохраняло выражение отстраненное, и лишь человек близкий мог бы определить, что прочитанное послание внушает дознавателю некоторое беспокойство.
— Давно балуетесь перлюстрацией? — он, наконец, соизволил нарушить молчание и взглянул на человека, сидящего напротив.
Тот был немолод, рыхл и одутловат. Завитая и подкрашенная бородка придавала физии некоторую солидность, как и обилие золота. Серьга в ухе, в губе, в лохматой брови, вызолоченные зубы, вызолоченные, чрезмерно длинные ногти и десятка полтора перстней на толстых пальцах. Человек хвастался богатством. И глупостью.
А еще — человек боялся.
— Итак, вы хотите сказать, что данное послание было получено хан-камом Кырымом от…?
— Я не знаю! Не знаю! Я лишь… я решил, что… там же сказано — конфиденциальность, то бишь секретность и всё такое. Темные делишки. — Он дергал себя за бороду, пытаясь успокоиться, но выходило плохо. — Я… вы знаете, ясноокий, я давно состою при лабораториях…
— Да, приписаны к ним аж за два месяца до собственного рождения.
— Мой отец возлагал надежды. И я оправдывал! Я, в конце концов, квалификацию имею!