Екатерина Лесина – Смерть ничего не решает (страница 31)

Это от ревности. И от безделья: нечем заняться в Мельши, кроме как жрать, спать да собак стравливать. Хотя нет, работы полно, справному хозяину на несколько лет, только кто возьмется? Хрипун? Дышля? Равва? Все работнички как на подбор, один одного рукастее.

— Знак великий дан был, что не отвернулся Всевидящий от нашего рода, подарив ему надежду!

Майне потупилась, Ылым же наоборот сидела прямо, глядя точно перед собой. Чуднáя она, Ылым, дочь Хэбу, хозяйка Мельши. За все время Бельт и двух слов от нее не услышал, а старик в первый же день извинился за то, что дочь его давно и безнадежно хворает. Нет, на вид Ылым здорова и даже красива: статная, высокая, правда, те волосы, что из-под платка выбиваются, седы, но лицо молодое, чистое да умиротворенное. И четки постоянно с собой носит, но не молится, а просто перебирает бусины, гладит черно-белый кругляш Ока. А на дочь свою не глядит даже. Ну да теперь есть, кому поглядеть.

Майне хороша, хоть и не в мать пошла. Тонкая кость, необычно светлая для наир кожа и тяжелый волос, черноту которого подчеркивает алая с желтым перышком шапочка. И в цвет ей старого кроя платье, с высоким воротником и длинными, до самых кончиков пальцев, рукавами. Расшит наряд желтыми речными раковинами, но видно, что крепко ношен.

Но для Орина Майне хороша. Слишком уж хороша, если подумать — не по роду замахнулся ак-найрум. И не по положению бесится Ласка. Ох, быть беде. И подтверждая предчувствие, затянувшаяся рана еще сильнее полоснула огнем.

— Сволочи вы! Все сволочи. — Ласка оперлась на плечо, подымаясь. — Как одним, то ноги раздвигать, а другим — признания в любви слушать. Ненавижу. Слышишь, ты, тварь?! Сука малолетняя!

— Сядь. — Бельт потянул на место, но Ласка ловко вывернулась, выскользнула на центр залы, подальше, значит, чтоб не останавливал.

— Отстань. Не с тобой говорю. С ней. И с ним. Орин, посмотри на нее. Чем она лучше меня? Чем? Ответь, Орин, я требую, чтобы ты ответил!

— Ответить? — Орин резко вскочил на лавку, запрыгнул с нее на стол — только тарелка под сапогом хрустнула; а со стола — на пол по другую сторону. И как-то сразу оказался рядом с Лаской. — Ответить? Лады, сама попросила.

Шрам у Бельта на шее наполнился тупой, тягучей болью, предупреждая о том, что ночью теперь уснуть не выйдет. Эх, надо было уезжать отсюда, вчера, позавчера или много раньше, когда он еще твердо собирался дойти до Вольных городов. Есть же добрый конь Чуба и дорога есть…

А теперь Орин свернет бывшей любовнице шею и будет прав. Или она ему брюхо вспорет, и тоже будет права. Но на самом деле Бельту никакого дела до них нет, вот только шрам ноет.

— Сволочь! — Ласка замахнулась, чтобы ударить, но Орин, перехватив руку, выкрутил ее, заставил рыжую застонать от боли.

— Ты — шлюха. Обыкновенная шлюха. За шлюху я тебя держал. Как шлюху я тебя имел. Регулярно и всеми способами, которыми хотелось. Забыла?

Орин усилил нажим, и Ласка согнулась едва ли не до пола, но больше не стонала, закусила губу и глаза закрыла.

— Ибо со шлюхами так и положено. А еще их положено учить, когда они начинают много себе позволять.

— П-пусти.

— По-хорошему, милая моя, тебя бы надобно отлупцевать и нагишом за ворота выставить. И клеймо поставить, — Во второй руке Орина появился нож. — Потому как ежели вдруг шлюха забудет, что она шлюха и начнет воображать не по-шлюшески, ей требуется башку прочистить и обеспечить о том постоянное напоминание. Братец твой косы отстриг, чтоб род не позорила, а надо было начисто…

Острое лезвие коснулось Ласкиного левого уха и быстро, прежде чем она успела дернуться, скользнуло вверх и вправо. Ласка завыла так, что Ылым, выронив четки, зажала уши руками, а собаки отозвались разноголосым лаем.

По лбу, на два пальца ниже линии волос вспухла кровавая полоса. Орин же, сунув нож за пояс, вцепился Ласке в волосы и медленно потянул вверх. Вой перешел в крик.

— Ну что, как тебе такое объяснение?

— Перестань. — Бельт вылез из-за стола, попутно отвесив пинок сунувшейся было под ноги псине.

— Бельт. Старина-Бельт, добрый и прощающий. Тебе чего, понравилась эта потаскуха?

Ласка, захлебнувшись криком, тихонько скулила, уже не вырываясь и не сдерживая слез, а те мешались с кровью, текли по щекам, мелкими каплями падали на каменный пол.

— Отпусти ее, вахтангар.

— Эй, мы не в… А, хрен с тобой, забирай. Я ж понимаю, что нормальному мужику без бабы никак. Только начисть ей рыло сперва. Для науки и воспитания ради. Добротой тут не поможешь, не нужна она, доброта, вовсе. Вон что вышло: я ее жалел, а она теперь хамит и хозяев оскорбляет.

Ласка замычала, не в силах ответить. В крови и слезах она была жалкой и уродливой. Беспомощной.

Сама виновата, думать надо было, прежде, чем рот раскрывать.

— Благодаря моей доброте, вахтангар, ты оказался жив год назад, — сказал Бельт. — Благодаря ей жив сейчас и даже пока с целыми зубами. Понял? Я не слышу, ты понял?!

Ылым поднялась из-за стола, бледные губы ее дрогнули, изогнулись обиженной дугой, глаза подозрительно заблестели, утратив прежнее равнодушно-умиротворенное выражение. А Орин молчал, насупившись. Нехорошо глядит, упрямо.

— Отпусти ее, — продолжил Бельт. — Заберу. Больше мешать не станет.

Ожидание. Оринова знакомая, дружелюбная усмешка и щедрое:

— Дарю! Но смотри, чтоб больше от неё никакого дурилова.

Бельт только дернул шеей, чуть растягивая ноющий шрам. Ылым тенью выскользнула за дверь, Майне тоненько засмеялась, а Хэбу закашлялся. Определенно, камин надо чистить.

— Покажи. Да убери ты руку!

Она подчинилась, вытерла пальцы пучком соломы и сложила ладони на коленях. Всхлипнула. Дернулась от прикосновения, но тут же послушно замерла. Шить? Порез хоть и кровит, но не такой и глубокий, да и шить Бельт толком не умеет. Не трогать? Загноится еще или зарубцуется широкой полосой.

— Как он мог? — сквозь зубы спросила Ласка. Первые слова с тех пор, как из залы вышли, от беды подальше. На воздухе её сначала выворачивало, долго, мучительно, потом начало трясти, будто с горячки, и лишь в конюшне слегка отпустило.

— За дело, — проворчал Бельт.

— Он? Меня? — Не разобрать, чем вскипает голос Ласки, удивлением или гневом. — Этот выкидыш слепой ослицы? Сидел в каком-то сраном поместье в три избы, дворовым бабам юбки задирал… возомнил… Ох…

От прикосновения тряпицы она зашипела.

— На смотринах в замке Панквар моя сестра шла в первой паре. Да за нее знаешь какой тархат дали? Кишберов два десятка да еще гунтеров-двухлеток и… И за меня, думаешь, меньше бы дали? А этот выродок… Оууу! Осторожней же, коновал!

Из стойла высунулась светло-соловая морда. Лошадь втянула воздух и шумно вздохнула, точно сокрушаясь о Ласкиных страданиях.

— Раз такая умная и замечательная — сидела бы при муже или подтабунарии каком. — Бельт отложил тряпицу на колоду. Кровило по-прежнему сильно, все ж таки придется шить.

— И сидела. Но кто ж знал, что эта сволочь заворуется на реквизициях? Жадный. Ну и пошел на плаху вместе с половиной вахтаги. А меня братец спас, вернулся вовремя… еще один гер-р-рой войны… Прям-таки с порога в шлюхи и записал. Самолично косы резал, а потом и за камчу схватился. И бежала я от такой любви родственной куда подальше. Что кривишься, не интересно?

— Нет. Мне твои душевные истории…

— Ну конечно, вы ж ветераны, суровые воители. Герои-мать-вашу-победоносцы! Во славу кагана! Под знаменами тегина! А война, она не только там, у вас, среди коней, щитов и копий. Везде она. И перед вами, и за вами! В пожженных домах, во дворах, в людях, которые дохнут с голоду и дерево жрут, потому что фуражиры последнее для таких вот гер-р-роев забрали… — Ласка сорвала голос на хрип и, сплюнув, замолчала. Уставилась выжидающе, и взгляд у нее не злой, не обиженный, а скорее оценивающий, что ли.

— Если ты вдруг вздумала открыть истину и дать мне причаститься Соли слез Ока Всевидщего — не трудись понапрасну, — проворчал Бельт. Вдовы, значит, с сиротами. Интересно, она хоть одну вблизи видела? К примеру, жену пристреленного ею же возницы.

Он взял новый кусок материи и снова, без особой нежности, приложил к порезу.

— Скажи, — вдруг совершенно другим голосом произнесла Ласка, — тебе совсем меня не жаль?

— Начистоту? Не жаль. У тебя дар во мне жалость убивать. Пока молчишь, еще ничего, а рот откроешь и все, руки прям чешутся выпороть. Глядишь, и мозгов прибавилось бы.

— Но значит, есть все-таки в тебе немножко чего-то? Есть? Ну, если пока молчу, то оно ничего?

— Во мне много чего есть, — ответил Бельт и с усмешкой прибавил: — А ты, никак, замуж за меня собралась?

— А если и так? — Ласка ощерилась и ладонями принялась стирать кровь с лица. Размазала только, бестолковая. — Я тебе физию лечила, ты теперь мою врачуешь. Ты — дезертир, я — шлюха. Ты безродный, я бездомная. На тебя, небось, кол заточен, а меня плаха ждет не дождется. Мы ж теперь — два сапога!

— Да кому ты нужна, дура тощая? Еще и болтливая.

Не обиделась, но тряпку отобрала, прижала ко лбу и пробубнила:

— А знаешь, за что я Орина ненавижу?

— Ненавидишь? — Бельт всегда удивлялся подобным резким переходам: — Ты ж его ревнуешь к этой соплячке.

— Дурак ты. Вояка. Ничего не понимаешь. Ненавижу. Теперь вот ненавижу. Он ведь как… как братец мой. Думаешь, что знаешь его, всего, целиком, а однажды он берет и поворачивается к тебе лицом, и вдруг понимаешь — ничегошеньки ты его не знала. А он бьет, бьет страшно. Что больно — дело десятое… А вот страха я боюсь больше, чем любой боли.