Екатерина Лесина – Провинциальная история (страница 32)

Народная мудрость.

 

Давным-давно, когда в Ежи только-только очнулся дар, а случилось это после очередной болезни, вымотавшей его до предела, никто-то сперва не понял, что произошло.

И отчего вдруг огонь из печки выскочил, пополз к Ежи, который возле этой самой печки грелся.

Матушка испугалась, закричала.

И сестры подхватили крик, не потому что испугались, просто были в том возрасте, когда старательно пытались казаться взрослыми, а потому повторяли за матушкой все, что бы она ни сделала.

Папенька прибежал на крик.

И дворня.

На Ежи набросили одеяло, сшибли с лавки. Он еще, помнится, пребольно локтем о пол ударился. А папенька хлопал по одеялу, пытаясь погасить пламя. Тогда от испуга и обиды Ежи заревел во весь голос, и этот его хриплый рев напугал всех еще больше.

Тот момент врезался в память.

Сколько лет прошло, а Ежи до сих пор помнит, что озноб, его мучивший, с которым не справлялись ни пуховое одеяло, ни горячие бульоны, и то, странное, тяжелое, что ворочалось внутри него, и собственное желание согреться и жар, что вспыхнул во всем теле, грозя испепелить.

Матушкины испуганные глаза.

Сестер.

Отца…

И огонь, что погас не сразу, напоследок-таки вырвавшись из-под контроля, он оставил следы на руках. Вывести их не получилось даже после…

…огонь вернулся.

Тот самый, из печи, не кухонной, огромной, которою заведовала Микитична, женщина мрачная и неспешная, но домашней, выложенной изразцами. Печь эта и топилась-то отдельно от кухонной, изразцы давно уж пожелтели, а синие узоры на них стали бледнее.

Огню узоры нравились.

И печь тоже.

Но Ежи нравился больше. И потому, сбежав, огонь добрался до него, проник сквозь служебный кафтан, в самую кровь, где и поселился. И Ежи уговаривал его уйти, отпустить, клялся, что подарит огню что-нибудь этакое, особенное, но тот не слушал.

Не желал слушать.

Он обживал тело, раскаляя его, не понимая, что плоть человеческая — это не кирпич печной, что еще немного, и треснет, расколется, выпустив пламя наружу. Всем плохо будет. Ежи понимал это и держался. Крепко держался, пытаясь справиться с огнем.

— Наша сила, — он слышал скрипучий голос старого жреца, которого после пригласили глянуть, и чувствовал прохладу пальцев его. — Суть наше испытание. Светлыми ли богами она дадена, темными ли, но едино человеку решать, во что использована будет…

Прохлады не хватало.

И Ежи с трудом сдерживался, чтобы не вывернуться из-под этой руки. Огонь в нем требовал действовать, а разум нашептывал, что, если послушать огонь, Ежи умрет.

Сознание раскололось.

Он был собой, прошлым, мальчишкой, не понимающим, что же произошло, и собой же, но нынешним, получившим неплохое образование, но все равно растерянным.

— Все дело в том, сумеешь ли ты подчинить свою силу, — сказал жрец и, наклонившись, вдруг поцеловал Ежи. Прямо в губы.

Это было до того неожиданно, что Ежи открыл глаза и…

Не жрец.

Ведьма.

А в том, что это именно ведьма, Ежи не усомнился ни на мгновенье. Кто, собственно говоря, еще может быть в зачарованном лесу посеред ночи?

— Очнулся? — поинтересовалась ведьма сварливо. И попятилась. Пятилась она, встав на четвереньки и пока не уперлась в ствол ближайшего дерева.

— Очнулся, — хрипло ответил Ежи, дивясь и голосу, и… вообще всему.

— Это хорошо.

Ведьма села.

Была она…

То есть ведьм Ежи встречал, конечно, все-таки в столице жил, а там их хватает. И пусть большею частью видел издалека, когда проплывали мимо роскошные ландо, в которых сидели роскошные же женщины, но… в университет они тоже заглядывали, читали лекции по основам взаимодействия.

Эта же…

Не было в ней ни утонченной красоты первых, ни холодной уверенности вторых, которые, пусть и не отличались привлекательностью, но сила, от них исходившая, манила.

Оглушала.

Ведьма села.

Ноги к себе подтянула. Мелкая и тощая, не ведьма, а ворона осенняя. Волосы короткие дыбом торчат, одета странно даже для ведьм, которые порой и мужское платье примеряли. Нет, сам Ежи не видел, но наслышан был. Сейчас вот он не был уверен, что одежду ведьмину можно было считать мужской. Во всяком случае, он представить себе не мог мужчину, который бы решился примерить странную рубашонку из тонкого почти прозрачного полотна.

Или штаны.

Это страх божий, а не штаны. Еще дырявые на коленях. Из дыр выглядывали эти самые колени, острые и грязные.

— Доброй ночи вам, — Ежи попытался сесть. Голова еще кружилась, сила внутри него гуляла, кипела, чего с Ежи не случалось с детских лет и случаться бы не должно, поскольку источник его давным-давно стабилизировался, а стало быть, предпосылок для развития не имелось.

И вообще это противоречило науке.

Напрочь.

— Доброй, — согласилась ведьма, потянув себя за прядку. Прядки тоже… короткие. Кто бы ни обрезал ведьме волосы, человеком он был жестоким, но с фантазией, ибо резаны были косы неровно, отчего с одной стороны прядки получились короче, а с другой длиннее. На макушке они вовсе поднимались этакими иголочками.

И цвет имели…

Синий? Или фиолетовый?

Ежи моргнул. Наверняка мерещится. И темно вокруг. И огоньки эти. Точно мерещится. А ведьма смутилась.

— Это… эксперимент был.

— Случается, — согласился Ежи, успокаиваясь. Ведьмы наукой занимались редко, однако если и бывало, то отдавались этому делу со всей обычной своей страстью.

…а камушки в левом ухе, это тоже эксперимент?

Или амулет?

Или…

— Знаете, — ведьма осмотрелась. — Если с вами все в порядке, то мы, пожалуй, пойдем.

— Куда?

— Домой, — она поднялась, опираясь на ствол и огляделась. Ежи тоже огляделся. И замер, увидев престранного зверя, что устроился под дубом. — Бес, ты идешь?

Зверь был велик, но не сказать, чтобы огромен, покрыт темной шерстью и всецело удивителен. Имелось в нем некоторое сходство с рысью или даже, скорее, с камышовым ловцом, разве что зверь все-таки был поменьше. Но та же круглая голова, те же торчащие уши с кисточками, и глаза, яркие, живые.

— Простите, — Ежи поспешил подняться, хотя тело слушалось тяжковато. — Но… можно мне с вами?

— Куда? — удивилась ведьма.

— Домой.

— Ко мне?