Екатерина Лесина – Провинциальная история (страница 131)
— Сбежала, никого не предупредив!
— Я оставила записку, — с Аглаей случалось упрямиться. Раньше. Давно. Когда она еще только-только попала в школу и не понимала, что все, что делается, это для её же, Аглаи, блага.
— Записку! — Мишенька вскинул руки и опять поморщился. — Убери это…
— Нет.
— Аглая!
— Если бы ты был дома, я бы сказала тебе лично…
— Значит, это я виноват?
— Нет, никто не виноват.
— Да, меня не было… но я ведь не могу провести всю жизнь взаперти!
— А я? — горечь подкатила к горлу. — Я, стало быть, могу?
— Кто тебя запирает…
— Никто, наверное, — Аглая поднялась, чувствуя, что нужна совсем даже не здесь, что… её звали, тихонько, робко, будто стыдясь этой вот молчаливой просьбы о помощи. — Никто… и поэтому я остаюсь.
— Ты… — Мишанька схватил за руку. — Ты на меня не смотришь!
— А надо? — раздражение нарастало.
Почему он просто не отпустит Аглаю? Не оставит в покое… из-за любви? Неправда. Давно её, этой вот любви, нет, если она вообще была сама по себе, а не в Мишанькином воображении.
— Ты должна, — он вцепился в плечи. — Ты моя жена! Перед богами и людьми. И ты будешь делать, что я скажу!
Он тряхнул так, что зубы клацнули.
Странно, что Аглая совсем даже не испугалась. Пусть Мишанька никогда-то прежде не вел себя так, но… это он от растенянности. И потому что голова болит с похмелья. С похмелья он вовсе туго соображает и порой творит совсем уж глупые вещи, хотя… и не с похмелья тоже.
— Нет, — спокойно ответила Аглая.
А потом совсем решилась.
— Я подам на развод…
— Что?! — Мишанька взвыл, и пальцы его больно стиснули плечи. — Ты… ты… не посмеешь!
— Ты меня не любишь, — теперь Аглае было странно, как не понимала она прежде вещи столь очевидной. — И никогда-то не любил. А я… я тоже тебя не люблю.
И глаза-то бешеные.
Мишанька терпеть не может, когда ему перечат. Нет, он вовсе не жесток сам по себе, скорее уж избалован сверх меры. И всегда-то получал желаемое. Правда, получивши, быстро остывал, как к тому харезмскому жеребцу, за которого на торгах отдал двадцать тысяч золотых.
…выехал всего раз, а после счел, что нрав у жеребца больно зловредный, да и вовсе…
— Ты… ты… — он прямо побелел.
И стиснул руки так, что Аглая скривилась от боли.
— Ты не посмеешь… не посмеешь… — он повторял это и сжимал сильнее и сильнее.
— Мне больно!
— Не посмеешь… — он все же разжал пальцы. — Что ты себе возомнила? Кто ты вообще такая?!
Его губа задралась, а в белках глаз проступили красные нити-сосуды. Этак еще и удар схватит, от волнения. А ведь Аглая предупреждала, что здоровье у Мишаньки вовсе не так и хорошо.
Она отступила.
И руку потерла.
Развернулась. После… надо будет поговорить потом, уже когда он успокоится и сумеет мыслить здраво. В конце концов, он всегда может выбрать кого-то другого… конечно, немного совестно, ведь Мишанька и вправду потратился.
Долг перед школой выплатил.
И откупные положил такие, что Эльжбета Витольдовна весьма довольна осталась. А после еще гардероб справил новый. Украшения… украшения Аглая забирать не станет. К чему ведьме драгоценности? Что до остального, то в школе можно займ попросить и возвращать его потихоньку.
Конечно, пока не очень понятно, что ей делать…
— Ты… нищенка! Безродная девка, которую ведьмы из милости подобрали… — он шел следом и кричал. Громко так, что слышали, наверное, все. И в другой раз Аглая всенепременно смутилась бы.
Или обиделась.
А теперь… обиды не было. Да и с чего ей обижаться, когда Мишанька всецело прав? Она не то чтобы нищенка, но родители Аглаины были бедны. Помнится, жили вовсе в землянке, и когда дар проснулся, то очень обрадовались. Сами к поселковой ведьме отвели.
И Аглая помнит, как маменька волновалась.
Нарядила её.
Волосы вычесала. Косы заплела. И все терла, терла лицо подолом поневы, пока щеки не закраснели.
…сколько им заплатили? И хватило ли этих денег, чтобы дом новый справить? А может, отец землицы прикупил? И новую корову… надо бы спросить.
— Вымыли, приодели, но как была неблагодарной тварью… — Мишанькин голос сорвался на шипение. — …так и осталась! Ничего, я найду на тебя управу… слышишь меня? Ты меня слышишь?! Ведьма!
Наверное, стоило бы помолчать, но что-то внутри Аглаи молчать устало.
Или она вправду была ведьмою?
Она просто обернулась и сказала спокойно:
— Сам такой…
…и даже не удивилась, когда вся сила, собравшаяся в доме, вновь пришла в движение. Это было по-своему красиво. Вот только Аглая спешила.
Она была нужна в другом месте.
Очень нужна.
Когда потом, позже, её-таки отыскала Марьяна Францевна, то лишь покачала головою. Аглая сидела подле шкафа и нежно гладила пальцем лобастую голову кошки. Кошка приоткрыла глаз. И закрыла.
— Они такие маленькие! — сказала Аглая отчего-то шепотом.
Под кошкиным брюхом ползали и толкались крохотные детеныши. Они успели обсохнуть, но все еще были слабы.
— Детонька… — Марьяна Францевна запнулась, не зная, как правильно преподносить подобные известия. И пускай жизненный опыт её был велик и даже обширен, но все же не случалось с ней прежде подобного. Однако Марьяна Францевна все ж была ведьмою.
И потому сделала глубокий вдох и сказала:
— Может, коль ты уже остыла, то супруга назад повернешь?
— Куда назад? — уточнила Аглая, подхватив пищащий комок, который все норовил уползти из-под теплого материнского бока.
— В тело.
— В чье?
— В его… а то ведь, понимаешь, оно, конечно, Гурцеев дочку хотел, но что-то подсказывает мне, что обыкновенным… так сказать… для людей образом.
Аглая лишь моргнула…