Екатерина Лесина – Понаехали! (страница 74)
Но…
- Улыбайся, - ведьма-наставница, оглядевши Мишаньку препристально. И самолично поправила высоченный кружевной воротник, который крепили на плечах особыми завязками. Причем крепили так, что железные штыри, на которых, собственно, воротник держался, упирались в плечи.
И в спину.
И…
В общем, улыбку Мишанька изобразил, решивши, что с ведьмою спорить – себе дороже.
- Чудесно, - его ущипнули за щеку. – Сейчас до храма и обратно…
Ехать пришлось недалече. Храм при школе имелся, пусть и по старому обыкновению поставлен был в стороне, то ли чтобы ведьм не смущать божественной силой, то ли наоборот. Был он невелик и неказист. Тяжелая серость камня слегка смягчалась яркостью цветов, которых подле храма высадили в превеликом множестве.
- Красота какая! – восторженно выдохнула хрупкая ведьмочка, изо всех сил стараясь не крутить головой, что, правда, не получалось. И оттого её воротник слегка покосился с одной стороны, что не осталось незамеченным наставницей.
- Держите себя в руках, - сказала она строго, и под взглядом её юные ведьмочки притихли. – Помните, что вам выпала высокая честь…
Мишанька подавил вздох.
Хотелось спать.
И есть, ибо кто-то там решил, что богине голодные ведьмы милее сытых. И содрать этот треклятый воротник. Поскрести спину. И между грудей тоже. Раньше Мишанька и предположить не мог, что в этом вот месте может что-то там скрестись. А вот поди ж ты… оказывается…
Ведьмочки выстроились согласно списку.
На друг дружку они не глядели, да и вообще смотреть старались исключительно под ноги. И если бы не роскошные – по случаю, небоось, в школе-то ведьмочки носили обыкновенные серые платья из не самого лучшего сукна – ничем-то они не отличались бы от обыкновенных девиц.
В том и опасность.
Мишанька оказался последним, и не удивился, и сквозь корсет ощутив острие зонта наставницы.
- Не вздумай дурить, - сказала та.
- Я что? Я ничего… и вообще… - с зевком сладить не вышло, но вот рот Мишанька рукой прикрыл и поморщился, до того ядрено были надушены перчатки. – Чего я тут?
Как ни странно, но ответом его удостоили.
- Высочайшее распоряжение, - он, не оборачиваясь, понял, что наставница поморщилась. – Доставить всех девиц годного для брака возраста.
Вот… вот хоть Мишанька и привык, почти привык, к некоторым подлостям нынешнего своего тела, а все одно ощутить себя девицей годного для брака возраста у него не получалось.
- Потому просто постой. Придет очередь, коснешься камня и потом обратно…
…вернутся они, если все пойдет так, как оно сейчас, едва ли к обеду. Но, может, в честь этакого события их хоть покормят нормально, а не этою обычною для школы размазней без масла и сахара. Впрочем, судя по тому, как противно заурчал живот, он бы и от каши не отказался.
Ни от чего не отказался.
Меж тем церемония шла своим чередом.
Девицы подходили к камню, подле которого на лавочке мирно дремал старый жрец, а за ним и писарь, поставленный для порядку. Правда, писарю лавочки не досталось, но он был человеком в государственных мероприятиях опыт имеющим, а потому дремал стоя и вполглаза.
Девицы называли имя. Писец, приоткрыв глаз, записывал его, жрец, глаз не открывая, кивал – со временем у Мишаньки даже появилось смутное подозрение, что кивал он во сне, безотносительно процесса – но девица после кивка робко касалась куска гранита. И застывала. Ненадолго. До второго кивка, обозначавшего, что время вышло.
Девица всхлипывала, которая громче, которая тише, и уступала место следующей.
Так оно и шло, тихо, неспешно.
Убаюкивающе.
Верно, Мишанька и сам задремал от избытка окружавшей его благости, если очнулся уже от тычка меж лопатками. Этак она и дыру пробьет! Он хотел было ответить, но тут писец, раздраженный молчанием, рявкнул:
- Имя!
- Михаил! – отозвался Мишанька. – Гурцеев.
Писец моргнул. Жрец приоткрыл глаз.
- Михаила… - поспешила поправить ведьма-наставница голосом столь сладким, что Мишанька осознал, обеда может и не быть. – Гурцеева…
- Михаила? – переспросил писец, окончательно выбираясь из оков сна.
- Папенька мальчика ждал, - ведьма уперла треклятый зонтик в спину. И Мишанька кивнул. Вот ведь…
- Иди, дитя мое, - жрец поглядел сочувственно. И рученькою махнул. Давление зонтика усилилось, и Мишанька покорно шагнул к камню, мысленно прокляв тот миг, когда в голову его вообще взбрела дурная мысль жениться на ведьме.
Поверхность камня оказалась вдруг совершенно некаменной. Мягкой, бархатистой даже.
И теплой.
И жаль вдруг стало его. Лежит тут, несчастный, и всем-то вокруг от этого камня чего-то да надо. То благословения, то еще какой глупости. И никто-то не понимает, что у камня тоже есть душа. Может, он вовсе человеком был прежде, а потом случилось с ведьмою встретиться, вот она и зачаровала.
Камня стало жаль.
И себя еще. И всех-то вокруг, должно быть от голода, ибо прежде Мишанька за собою этакого не замечал. Но он нисколько не удивился, когда камень отозвался на эту вот жалость.
Тепло усилилось.
А после камень и вовсе засветился. Ярко так.
Красиво. И свечение его перешло на Мишаньку, объяв всего его с головы до ног. Даже воротник засиял и с переливами.
Тихо охнул писец.
А жрец опустился на колени, поднявши руки к небесам. Что же касается ведьмы-наставницы, то она только и сумела выдавить:
- Быть того не может…
Не может, - согласился с нею Мишанька. Мысленно, само собою. Но соглашаться было легко. Он вовсе осознал, что совершеннейшим образом счастлив.
К камню Лилечка пошла вместе с Фиалкой. Во-первых, вдвоем веселее, во-вторых… одной совсем скучно. И даже то, что с нею пошли и матушка, и матушкина матушка, и еще матушкина сестрица, для этакого случая обряженная в расшитый солнечным камнем летник с длиннющими рукавами – их еще за спиной прихватить пришлось и матушка ворчала, что нынешняя мода вовсе стала невозможною, все одно не отменяло грядущей тоски.
Норвуд тоже хотел сопровождать.
Не дозволили.
Он тогда нахмурился. А Лилечка сказала:
- Ты не думай. Это они глупые. А я знаю. Я вырасту, и ты на мне женишься.
- Что? – матушка, казавшаяся погруженною в свои взрослые мысли, встрепенулась.
- Ничего, матушка… - отозвалась Лилечка и руки сложила так, как показано в книге про смиренных девиц. А Норвуд вот понял, кивнул и произнес на своем, на свейском:
- Если нужна будет помощь, позови. Придем.
Лилечка же поняла, хотя не могла никак, потому как свейского не знала. Она кивнула. И Фиалка кивнула. И ведьма Аглая, которая никак слышать не могла, ведь стояла в стороне, тоже кивнула. А потом она же добавила тихонько:
- Твоя нить сплетена, но… я не уверена, что все именно так, как тебе кажется.
Пускай.
Лилечка улыбнулась ведьме. А та Лилечке. А вот матушка нахмурилась и, накрывши живот рукой, сказала:
- Будьте серьезней.
Скучно с ними, со взрослыми, с их этой постоянной серьезностью, которая порой на глупость похожа. Но Лилечка решила матушку не расстраивать. А то мало ли… папенька вон и без того расстроенный донельзя, даже пускать не хотел, потому как мало ли, станет дурно еще. Он бы вовсе матушку, если б мог, запер, но Дурбин отговорил. Мол, если выбрать храм не столичный, да поменьше, такой, чтоб не на главной площади, то и народу там будет немного.