Екатерина Лесина – Понаехали! (страница 28)
И букетом, составленным цветочницею.
Прежний…
Умер.
Кажется.
- Хорошо. Наверное, - Аглая повернулась и губы её слабо дрогнули, точно она собиралась улыбнуться, а может, наоборот, расплакаться. – Она спит…
- Это правильно. Сон полезен.
- Меня просят при ней остаться. Денег обещают. И… и я, наверное, соглашусь. Не из-за денег. Хотя… не стоит обманываться, деньги мне тоже нужны.
- У меня есть.
- Это ваши, - Аглая покачала головой.
- Не имеет значения, я готов…
Она прижала палец к губам.
- Я знаю, - сказала это спокойно и ничуть не обидно. – И что вы отдадите мне все, и даже больше. И… и может, так оно и надо. Мне всегда говорили, что меня будет содержать муж. Что мне не надо забивать голову пустяками, что главное быть красивой, очаровательной и держать дом. А теперь я думаю, как оно может так, чтобы это было главным, когда вокруг такое? Я, наверное, совсем даже непонятно говорю?
- Понятно.
- Врете вы все, я сама себя не понимаю. Но… но знаю, что хочу, чтобы у меня было что-то свое. Не мужа. Не им подаренное. Не им купленное. И не вами. Не потому, что вы или он плохи. Нет. Просто… свое.
Никита чуть склонил голову.
Прежний Дурбин нашел бы правильные слова. Он умел говорить красиво, а теперь, наверное, в голове что-то повредилось, если Никитка молчит и смотрит.
И она молчит и смотрит.
- Я не думаю, что мое присутствие здесь будет долгим, - Аглая первой решается нарушить тишину. – И если вы еще не говорили…
- Барон будет рад принять вас в любое время. И на любых условиях. Это его слова.
- Тогда… наверное, хорошо?
- Наверное.
- Ты не обиделся.
- Нисколько.
- Правда?
- Клянусь.
И тогда она улыбнулась по-настоящему. Наверное, эта улыбка стоила того, чтобы ненадолго задержаться в городе. Пусть даже ни на что, кроме улыбки, Дурбин рассчитывать не мог. Но… ему и её достаточно.
Глава 12 В которой идет разговор о делах насущных, а также вскрываются некоторые старые секреты
Глава 12 В которой идет разговор о делах насущных, а также вскрываются некоторые старые секреты
Очнулся Ежи от голода. Он именно что очнулся, поскольку сном его то состояние точно не являлось. Он явственно отдавал себе отчет, где находится и что происходит.
Он слышал и как оборвалась, ударила по пальцам тонкая струна. И как закричала женщина.
Громко.
Он видел, как вскипела её душа, поглощаемая тьмой, и как эта тьма рассыпалась, ибо обретено было равновесие. И равновесие Ежи тоже видел.
Потом… потом его унесли.
И оставили в покое.
Ненадолго.
Пришел Радожский. Долго стоял. Смотрел. Порывался что-то сказать, но промолчал, верно, решив, что говорить с человеком беспамятным по меньшей мере глупо. Ушел, чтобы вернуться с Дурбиным, который взялся осматривать. И не то, чтобы Ежи был против осмотра, он явственно осознавал, что помощь целителя лишней не будет, но вот само прикосновение к нему постороннего человека пробуждало силу внутри Ежи к движению. Если бы он мог говорить, предупредил бы.
Но говорить он не мог.
К счастью, сила все-таки не тронула Дурбина, и он отступил. И все-то отступили. Ежи просто лежал. И лежал. И по старой привычке считал мух, которые гудели над самым ухом и порой даже садились на лоб, не испытывая ни трепета перед ведьмаком, ни уважения к нему же.
С раздражением росло и чувство голода. И когда разрослось окончательно, Ежи сел.
Сел и…
- А я уж думал, все, - с немалым раздражением произнес Евдоким Афанасьевич, вставая перед Ежи.
- Я уж тоже думал, что все, - Ежи потянулся, разминая затекшее тело. Сила внутри колобродила, но как-то так, без особого энтузиазма. – И с вами тоже. Как вы их не почуяли?
- Так и не почуял. Откуда мне было знать? Или думаешь, я их в прежней жизни встречал?
- Встречали?
- Боги миловали, - Евдоким Афанасьевич выглядел несколько более прозрачным, нежели обычно.
- Вы… как? – осторожно поинтересовался Ежи.
- Домой надобно, - призрак задрожал. – Дом с поместьем связан, там всяко спокойней будет.
И Ежи с тем согласился. Каким бы ни был тот, старый дом, в нем и вправду всяко спокойнее будет.
- Погодите, - он вытащил фиал и отметил, что некогда черный камень побелел. Стало быть, выпили. И получается… получается, что он сам дал нежити силы? И хорошо бы остальные камни проверить, пусть даже они в зачарованном ларце хранятся, но…
Ежи сжал фиал в руках, направляя сытую ленивую силу свою к камню. И та подчинилась, пусть не сразу, но куда охотнее, чем прежде.
- Я… видел всю их жизнь. От рождения.
- Души помнят.
- Я… мне это не слишком понравилось. Не то, что помнят, а то, что я видел. От этого можно как-то избавиться?
Евдоким Афанасьевич промолчал.
Стало быть, не выйдет.
- И что, теперь я всех вот так видеть буду?!
- Не знаю. Поживешь – поймешь.
Ежи хотел было ответить, что он и без подобного опыта обойдется, но промолчал, потому как кто его спрашивает? Камень же наливался силой, а Евдоким Афанасьевич обретал былую плотность.
- И мне наука будет, - проворчал он, останавливаясь подле окна. – Слишком уж уверился я в собственной неуязвимости.