Екатерина Лесина – Понаехали! (страница 174)
- Я ведаю, - решительно сказала Баська и, взболтавши склянку, вылила царевичу на самую макушку. А потом наклонилась, зажмурилась и поцеловала, что было силы.
В конце концов, не могут сказки во всем врать!
Так что…
…будет она женою, не будет…
А вот от Баськи еще не один царевич не уходил и…
…заурчали коты.
И ветер теплый полетел-понесся по-над полом, сметая и пыль, и смрад. Запахло летом, тем, которое медвяное, духмяное, с пчелиным рокотом, с гулом грозы ближней.
Она вон идет.
Пускай себе… пусть идет, пусть омоет земли, пусть…
Ухнуло там, в груди, сердце, и застучало. И… руки чьи-то обняли Баську, стиснули крепко, так, что прямо ребра захрустели, а после и спросили, не руки, само собою, но царевич:
- Все ж таки пойдешь за меня! Теперь-то тебе деваться некуда…
- Ты… - Баська носом шмыгнула и все-таки разревелась. – Ты… сперва докажи, что ты – царевич, а не… не…
Доказал.
Ну вот навряд ли бабы, даже сотни лет прожившие, этак целоваться способные…
Совсем стыд потерял!
Окаянный.
Глава 68 Про то, что у всякого деяния свои последствия есть
Глава 68 Про то, что у всякого деяния свои последствия есть
Лилечка… она понимала, что все не совсем так, как должно бы, что, наверное, она пугает.
Ведьм точно пугает.
Еще там, внизу, как напугала, так они и попритихли, но никуда не подевались, пристроились сзади. И шли. Сперва одним ходом, который в зачарованную залу вывел, где душа потерявшая быа, потом другим.
Правда, в зале той задержаться пришлось.
Не Лилечке, нет… то есть, она-то все видела и понимала, но не только она. И душу мятущуюся, что с воплем диким силилась пробраться в тело, поймала.
Поймала и прижала к себе.
Тепленькая.
Злая.
- Хватит уже, - сказала ей Лилечка. И душа заплакала от боли. – Много дурного сделали они. Много дурного ты. Довольно… что было, то было.
Она пыталась вырваться, эта душа, меченая другою силой. И Лилечке пришлось держать её крепко-крепко. Может, и не удержала бы, когда б не Фиалка, которая в душу вцепилась коготками и еще зубами тоже. Заурчала, упреждая.
Тогда-то та и затихла.
А потом…
Лилечка просто собрала темное, что на душу налипло.
Гарь.
И копоть.
И… другое всякое. Много собралось. Тогда-то та вовсе успокоилась.
- Отпусти, - велела Лилечка, и Фиалка когти убрала. А душа обрела себя, ставши девицей бледной, прозрачной. Она вздохнула.
Огляделась.
И сказала:
- Так не честно!
- Отчего же?
- Они будут жить… его праправнуки.
- И твои.
- Они на троне!
- А твои? – спросила Лилечка. Ей было жаль эту женщину, и той, которая стояла за Лилечкою, тоже.
- Мои… мы… так все одно не честно! – она стиснула кулаки. – Он… сам согласился! И я…
- Ты хотела бы прожить чужую жизнь?
- Свою! Я хотела бы прожить свою и…
- Скоро будет срок и у царицы родится дочь… - сказала Лилечка, глаза прикрывая. – Если хочешь…
Душа… еще злобилась. И право имела. Много обид было причинено ей. Много обид она сама причинила. Как взвесить?
Как понять, кто прав?
- Отдай, - взмолилась душа.
И Лилечка разжала руки, отпуская.
- Пробуй, - сказала она. – Сумеешь его одолеть, тогда и тело твое… нет…
Царевича она тоже видела.
Красивый.
Не такой красивый, как Норвуд, но, пожалуй, не будь у Лилечки Норвуда, она бы даже влюбилась. А тот глядит строго-строго. И руки на груди скрестил.
Встал.
- Ты… дал слово, - сказала душа.
- Дал, - отвечал царевич и, со вздохом, отступил. – Я сдержу его… только… ты тоже помни, что обещала.
А она вот… не идет.
Стоит.