Екатерина Лесина – Понаехали! (страница 107)
Здесь было… пожалуй, что светло. И свет, проникая сквозь узорчатые окна, окрашивал беленые стены во все оттенки радуги. Он отражался в стеклянных боках пузатых ваз, ложился на ветки роз, отчего сами розы обретали удивительный окрас.
Свет теснил золотые сундуки, выставленные вдоль стен, и увязал в плотном полотне ковра.
- Не нарочно… верю… все осложнилось. Иди сюда, милая, - царица раскрыла руки и Зорянка бросилась к ней, ловко вскарабкавшись на колени. – Сестрица моя, родная…
Это царица произнесла тихо-тихо.
- Все, что от рода осталось… когда-то мы были сильны. И батюшка, возгордившись этою силой, решил, что уж теперь мы ни людям, ни богам не подвластны. А вот как оно вышло…
Заурчал Бес и, подобравшись, боднул голову царицы, а та руку уронила, провела пальцами по темной шерсти. И вдруг стало понятно, что женщина эта вовсе не желает царицей быть, что, возможно, она безмерно тяготится и покоями этими просторными, и боярынями, что вокруг хороводы водят, и… прочим.
- Ведьма, - царица кивнула, слабо усмехнувшись, а зверь её потянулся и зевнул во всю пасть.
Предупреждал.
- Я не специально, - повторила Стася, осторожно опускаясь на странного вида полукруглое креслице. Можно ли так? Или ей надлежит стоять перед царицей?
- Верю… мне многое сказывали про тебя. Те, кто под Тамановыми ходят, все больше дурное. Что явилась самозванка вроде бы из иного мира, но разве ж бывает такое? А если боги и судили, то человеку обыкновенному миры менять никак не под силам. Стало быть, ты не просто ведьма, а страшной силы, которую точно во благо использовать не будешь.
- Почему?
- Потому что ведьма.
- Аргумент.
- Для многих, - царица усадила на коленях девочку и принялась разбирать волосы её. – И поверь, то же поют в уши супругу моему. Он, правда, человек разумный, но… иногда ради этой разумности и поступает вовсе не так, как надлежало бы честному человеку. Государем быть еще сложнее, чем государыней.
Пальцы её ловко разбирали светлые прозрачные почти волосы девочки. А та сидела смирно, боясь дышать.
- Но есть и другие… Радожский… многое рассказывал. Он хороший человек.
- Верю, - осторожно ответила Стася. И чистую правду, ибо плохим назвать Радожского при всем-то желании не выходило.
- А вот Соболев зол за дочку. Требовал судить тебя. И силу запечатать. Но с ним давно уж неладно… вовсе тут неладно стало, - пожаловалась царица. – Ишь, притомилась, сейчас отдохнешь.
Тонкие детские ручонки обхватили шею. И царица подняла Зорянку легко, будто весу в ней было не больше, чем в листочке березовом. Уложив на постели, огромной, как и подобает царской, царица укрыла девочку одеялом.
И поглядела на Стасю.
А та на Беса, который запрыгнул в кровать и вытянулся подле. Заурчал громко, переливчато.
- Он не причинит зла.
- Не причинит, - царица поглядела на своего охранника. – Козелковский тоже… сказывал. Жена у него не особо умна, но сам он человек известный. И супруг мой весьма не хотел его когда-то отпускать. Но дочь умирала, а он… хоть и царь, но душу еще не растерял. Теперь же, сказывают, дочь выздоровела.
- Ей точно стало лучше. А выздоровела ли…
- …благодаря зверю, которого ей ведьма подарила… это такому вот?
- Похожему, - не стала отпираться Стася. В конце концов, пусть не сорок, но больше тридцати зверей ждали своих хозяев. – И если у вас есть желание… я… не была уверена, что тут будут рады посторонним зверям…
- Посторонним не будут, - царица поманила за собой. – А вот ведьминским… видишь его?
Не увидеть это создание было… непросто.
- В нем дух моего брата.
- Что?!
- Так уж… вышло. И ему-то я верю больше, чем всем советницам разом. Идем, расскажу.
Глава 43 Звериная, ну почти звериная
Глава 43 Звериная, ну почти звериная
Пегого окраса кобель крутился возле мясных рядов. Выглядел он, правда, сытым и холеным, и потому местечковые собаки по первости попробовали было прогнать чужака, выступивши против него единой, сбитой в ярмарочных рядах, стаей. Но тот лишь оскалился и зарычал, низко, переливчато, однако от рыка этого лапы затряслись, а в душе появилось преогромное желание бежать.
Сдерживать себя в желаниях собаки не привыкли.
И сгинули.
Кобель же остался.
Сперва он сунулся было к прилавку Завьялова, на котором исходили паром кучи мяса, но был прогнан дородною кухаркой, полагавшей, что ей это мясо всяко нужнее. И она-то, сопровождаемая сразу тремя холопками – не самой же корзины тяжеленные таскать – долго выбирала, тыча пальцем то в один, то в другой кусок, вытаскивая их, оглядывая придирчиво.
Не забывая при том вести учтивую беседу.
- …а еще сказывают, что ведьмы вовсе страх потеряли, - Гришка, младшенький купцов сын, на прилавок облокотился и говорил медленно, позевывая. – Что наняли они людоловов, чтоб те девок красивых выискивали…
- На кой? – кухарка вытащила самый, как ей показалось, наилучший кусок мяса.
- Так известно. Сами-то ведьмы страшные, вот девок вымучивают и красоту их темною волшбою отбирают.
- Ишь ты… а я слыхала, что не людоловы виноваты, а магики, которые против государя умышлять стали…
Пес крутанулся, сунул было морду в корзину, но получив по хребтине палкою, отступил.
- …и подсунули в невесты государевы… - донеслось от прилавка с рыбою. – А та царевича споймает и заморочит начисто. И тот вовсе утратит разум…
- …от грехов это, от неверия. Храмы опустели, люди богов позабыли, вот и шлют им всякие напасти во вразумление.
- …придет саранча, коия небо все заполонит, так что ни солнца не видать будет, ничегошеньки. И наступит тьма вселенская. Страх да погибель…
Кобель сунулся и на чистые ряды, где медленно гуляла совсем иная публика, чистая да приличная. И приказчики кланялись, спешили развернуть шелка да атласы, заманивали блеском золота, переливами драгоценных камней.
- …и я тебе точно говорю, что Медведев давече обмолвился, что решение уже принято на высочайшем уровне… и довольный такой был. А с чего бы ему довольному быть? Вот то-то и оно… подсуетились.
- Тогда отчего Димитриев ходит важно?
- Дурак потому как…
- Не скажи. Никогда-то дураком он не был, наоборот, хитер… в прежние времена тихо сидел. Теперь от жрецов привез, которые народец смущать начали разговорами.
- Поговорят и…
Кобель, увернувшись от брошенного мальчишкою камня, оскалился, но местечковая пацанва собак не боялась, а потому засвистела, затопала и снова камнем бросила, который кобель на лету поймал и зубами сдавил так, что только крошка посыпалась.
Вот тут-то детишки и сыпанули в стороны.
А он, покрутивши головой, потрусил прочь по своим, собачьим делам.
Получасу не прошло, как кобелек, ставший будто бы меньше, неприметней и грязнее – теперь-то он почти походил на одного из уличных, стаи которых кружили по городу – появился у стен боярской усадьбы. Он сунулся было к воротам, однако дворовые собаки отозвались на появление чужака хриплым грозным лаем. Отвечать кобель не стал, но скоренько обежал усадьбу по кругу.
- Заткни их! – раздался голос откуда-то сверху. – Мешают…
…а вот малые ворота были приоткрыты, и во дворе стояла телега, груженая мешками, которые, собственно, холопы с телеги снимали да несли в дом. За ними, и за телегою, и за крутобокою лошаденкой приглядывала мрачного вида баба в простом платье. А её спешил обиходить хиленький мужичонка…
На кобеля они и не глянули.