Екатерина Лесина – Охота на охотника (страница 76)
Они приближались неспешно, зная, что бежать Лизавете некуда.
– Не бойся, – сказала Хелена, выступив вперед. И руки раскрыла, протянула, позволяя волкам прикусить ладонь. – Они не тронут. Я, наверное, скоро стану такой же. И ты становись. Будем по небу бегать.
У волков были человеческие глаза, и это Лизавете совершенно не понравилось.
Вот не для того она на свет появилась, чтобы по небесам зачарованного мира носиться, хотя огромный белый зверь усмехнулся и голову наклонил: мол, отказываешься зря. Даже не пробовала ведь.
– Поехали, – Хелена легко вскочила на другого волка, поменьше и вовсе бледного. – А я… я сбежала, но все равно ждала, что он за мной придет. Сам придет. Понимаешь? А он тебя послал. И наверное, я дура? Нельзя любить чудовище.
– А ты его любишь?
Волки легко оттолкнулись, кувыркнулись, и уже земля осталась внизу. Небо было гладкое, будто шелками вышито. И звезды горели ровно этакими рождественскими фонариками.
– Раньше любила, когда… он мне гадости говорил, а я лишь глядела и думала, как бы не узнал. Если бы узнал, я бы от стыда провалилась. Еще и этот его… дядюшка со своими разговорами задушевными. Мол, мальчик нервный, но это из-за дара… у менталистов бывает… надо лишь потерпеть… главное, не уступать ни в чем. Я и не уступала. Держалась.
А шерсть у зверя мягчайшая, будто пух лебединый.
И Лизавета гладит волчью шею, приговаривая:
– Неси меня за дальние леса, за горы и моря…
Он и несет. Только лапы легко касаются небес, а где-то внизу и вправду мелькают горы, будто из бумаги вырезанные, с морями вместе. На морях даже кораблики есть, Лизавете видно преотличнейше. А вот и город… игрушечный, не иначе.
Но стена стоит высока.
Людишки, будто муравьи, внутри мечутся, а по-над ними громадиною стеклянной поднимается замок.
– Красиво, – сказала Хелена равнодушно. – Раньше такого не было.
И волку свистнула по-разбойничьи, подгоняя. Тот и кинулся вниз, к замку сияющему. Красным горит, точно пламенем объят.
И страшно. И тянет вниз неудержимо.
И вот уже волк, оземь ударяясь, человеком оборачивается. И не только он, вся стая.
– Идите, – говорят в один голос. – Вам тут не место…
– Но…
Лизавета хватает Хелену за руку и тянет. Нечего спрашивать. Если путь кто-то открыл, неважно как, надобно пользоваться, а то ведь мир здешний дюже ревнив, не всякого человека выпустить готов. А уж такого, который сколько-нибудь времени провел в нем, так и подавно отдать не захочет.
А идти тяжело.
Ноги проваливаются в камень, словно в мох. И вытаскивать приходится, а сил нет. Сесть бы… вот тут, на землю…
Хелена и села, обхватила колени, голову положила.
– Вставай, – Лизавета дернула ее за руку. – Нельзя здесь.
– Я не хочу возвращаться.
– Почему?
– Там опять он будет.
– И что?
Она все же поднялась. Замок, объятый алым пламенем, гляделся нестрашно, нарядно даже. И Лизавета точно знала, что идти ей туда и сворачивать неможно, главное вон до той тропки добраться, которая нитью пролегла по-над землей.
Всего-то шаг. Или два.
Сдюжит. В конце концов, у нее сестры…
– Я не хочу к нему… – Хелена сделала этот треклятый шаг.
– К нему не иди, – согласилась Лизавета. – А что, кроме него у тебя никого нет?
– Отец меня после всего не примет… он строгий. И у меня еще сестры. Им замуж идти. Если кто узнает, что я… что такая… опозоренная… а матушка против отца не пойдет. Она всегда говорила, что мне университет не нужен. Сговорила даже за родственника своего дальнего… только я… я батюшку умоляла отпустить… надеялась, что выучусь и никто мне не указ будет. А вышло… что вышло.
– У меня вот сестры есть. – Лизавета стиснула вялое запястье. – Две. И тетка престарелая. Я к ним вернуться хочу. Понимаешь?
– Да.
А взгляд вновь пустой. Крепко держит ее мир, опутал душу шепотом лживых обещаний, мол, останься и примеришь теплую волчью шкуру. Научишься оборачиваться, через пень кувыркнувшись, а там и небо близехонько с колючими звездами. Вольное, бескрайнее.
Врет.
– Да и… разве не хочешь поговорить со своим этим… как его?
Хелена промолчала.
– Высказать ему в лицо все, что наболело?
– А если убьет?
– Ты и так почти мертвая. Больше не убьет… и вообще, ты его и сама можешь… если захочешь, конечно. Хочешь?
– Н-нет.
Растерянность.
И обида. И… любовь вправду болезнь, коль так на людей действует.
– А может, еще помиритесь, если простишь его…
– Его простила…
Красная нить дорожки сама скользнула под ноги. А тонкая, и гудит, и звенит струной. Попробуй-ка удержаться на ней, не свалиться в пропасть, что вдруг открылась.
– Давно простила, – Хелена всхлипнула тихонько и спросила: – Только понять не могу, почему у нас все так… криво получилось?
– Ты это у меня спрашиваешь? Вот найдешь его… только сразу не говори, что простила. Сперва скалкой там поздоровайся или сковородкою. Оно для вразумления самый что ни на есть отличнейший инструмент.
Не замолкать. Идти.
И вниз не глядеть, потому как снизу на Лизавету тоже смотрят, и отнюдь не волки с человеческими глазами. Люди… сколько их… женщины и девушки… вот одна в знакомом платье, какое во дворце носит прислуга… а вот и дама, явно из тех, о ком в обществе приличном говорить не принято. Она презрительно кривится и явно сказала бы Лизавете что-то, только разве ж ей позволят.
Идти.
Не замечая их. Не глядя на руки, которые протянулись к тропе. Сперва показалось, что эти руки собираются вцепиться в алую ленту, но нет, скрюченные пальцы расправляются, выгибаются ладони, соединяются одна с другой.
И вот уже сама лента ложится на них, на мост, сотворенный из людей.
– Что… происходит? – Хелена и та приходит в себя.
Она смотрит на женщин с ужасом, а те… улыбаются.
– Иди, девочка, – говорит седая старуха с бельмяными глазами. Она не похожа на других, и потому Лизавета поспешно отводит взгляд: есть то, на что смотреть не стоит. – Иди… им обещали достойную цену за помощь. И раз мальчик готов платить… иди.
Спеши. Беги.
Быстрей, пока руки держат, пока живет тропа, проложенная меж миром живых и миром мертвых. Пока держат ее руки мертвецов, пока питают силой жизни. И бьется в висках одна-единственная мысль: а что, если не успеют?..
Бросить.
Хелена медленная. Она и сейчас не особо спешит, то спотыкается, едва не падая, то вовсе останавливается в раздумьях, не понимая, как его мало, времени. Она вздыхает.
Трогает губы, то ли вспоминая о поцелуях, то ли…