Екатерина Лесина – Охота на охотника (страница 47)
И дело то давнее Димитрий не помнит.
Не в человеческих это силах помнить все, что в империи случается. Даже если не в империи, но в одном лишь Арсиноре. Велик он. И народец неспокоен. И гибнут что стражи городские, что…
Обыкновенное дело.
И дальше тоже, если разобраться, обыкновенно. Бывает и не такое. Совестно? А как оно иначе, за каждым чиновником небось не приставишь соглядатая, а если и приставишь, то сговорятся, благо были прецеденты. А потому совесть лишь тяжко вздыхает.
Она у Димитрия такая. Воспитанная.
А вот с защитой сирот надо будет чего-то думать, но то – Лешеково дело, он цесаревич, пускай и решает.
– Вот как-то так, – сказала Лизавета и отхлебнула-таки чаю, поморщилась. – Холодный… Так что, сам понимаешь, в жены я тебе не гожусь. А в любовницы если…
И вновь замолчала, верно обдумывая наисерьезнейший вопрос, годится она хотя бы в любовницы такому важному человеку. Димитрий же чашку у нее забрал, а то ж того и гляди вывернет на себя, и за рыжую прядку дернул.
– Бестолочь.
– Сам такой, – Лизавета прядку из его пальцев вытянула, волосы собрала и закрутила строгим пучком. Правда, тот все одно рассыпался без шпилек.
– И сам такой, – соглашаться с ней было просто. Во всяком случае, сегодня и сейчас. Димитрий протянул бутерброд с ветчиной и соленым огурцом. – На вот, съешь… и подумай, чем бы ты хотела заниматься.
Бутерброд она взяла. Огурец сняла.
И сунула за щеку. Отломила от хлеба корочку и сунула за другую, ставши похожей на рыжего хомяка. Закрыла глаза…
Любовница.
Какая из нее любовница? Любовница – это когда несерьезно, когда всегда в приподнятом настроении и шелках с кружевами, веселье по расписанию и никаких обид.
Никаких обязательств.
Никаких неприятных случайностей. Редкие встречи, еще более редкие выходы в места, в которые прилично приходить именно с любовницами, и подарки в благодарность, благо состояние позволяло Димитрию быть благодарным.
Лизавета жевала. Думала.
И взгляд ее был привычно туманен.
А если украсть? И в церковь. Батюшку подходящего отыскать несложно. Обвенчает и согласия не спросит, а дальше как-нибудь…
Чем Лизавета хочет заниматься?
Он ведь спрашивал уже, и тогда ответа у нее не оказалось. А теперь вот… Она же хотела писать? Но не о чиновниках, которые взятки берут или девиц на непотребства склоняют, но о вещах не менее важных.
О публичных домах с тайной их жизнью.
Он в ужас придет, если узнает, что Лизавете в этаком месте не то что просто побывать пришлось, но и провести не одну неделю, выслеживая одного урода.
Нет. Не о том.
О престарелых проститутках, изрядно побитых жизнью, а потому не знающих ни жалости, ни сомнений. Ими, если разобраться, движут страх и понимание, что никому-то они не нужны, что стоит оступиться, и разом они окажутся на улице, если не сразу на кладбище.
О своднях.
И девицах простоватых, деревенских, которые едут за лучшей жизнью и сперва, пока молоды и свежи, даже находят ее. О мужчинах, полагающих, что заплаченные деньги дают им полную власть над другим человеком. О пороках тайных и явных…
Нет, цензура не пропустит.
Этакое – и в приличных газетах печатать? Никак неможно.
А если о другом? О тех же сиротах, которые, оставшись без родительского надзора, оказываются практически на улице? И ладно если имеется родня, но ведь не всегда она действует во благо…
О границе и людях, которые на ней живут.
О севере. Юге.
О тайной жизни рынка. Или вот о доходных домах, многие из которых, что поплоше, с легкой руки хозяев превращаются в подобие домов для свиданий.
Да, пожалуй, она хотела бы написать о многом, но поймут ли…
Лизавета вздохнула.
А князь… он опять слушал. Этак участливо, внимательно, до того внимательно, что хотелось совсем даже не говорить, а… приличные девицы о таком думают только после свадьбы. Ну или хотя бы помолвки.
– В этом может быть смысл, – Димитрий поскреб подбородок. – Почему бы и нет? Нам давно пора было бы заняться прессой… создать этакое, скажем, независимое, относительно независимое издание, чтобы печатали всякое…
– А цензура?
– И цензура будет, – успокоил князь. – Куда ж без нее, но… форматы стоит пересмотреть, да и вообще с точки зрения разумной пропаганды…
– Я не хочу пропаганды!
– Всегда приходится с чем-то мириться. Да и никто не просит тебя прославлять государей, на это свои люди есть. Нет, надобно, чтобы писали правду, не всю, само собой, ты же не настолько наивна?
Лизавета пожала плечами и сунула в рот обгрызенную колбасу. Всегда она так, когда голодна была, сперва хлеб съедала, а колбасу напоследок оставляла, как самое вкусное.
И матушка ругалась.
– Это чтобы обид не было, но вот… наши пишут об Арсиноре, а в губерниях – о них же. Пишут много всякого, но большею частью или сплетни, или пустое… Нет, это дело надобно обмозговать.
Он встряхнулся и встал. Руку подал.
– А ты от меня все равно не сбежишь…
И Лизавета поверила. У нее получилось выдержать взгляд, и улыбнуться даже, и сказать:
– Я и не собираюсь.
Глава 21
Ее императорское величество выглядела не самым лучшим образом. Чешуя покрывала левую половину лица, а правая опухла, покрылась мелкими язвочками, чего прежде не случалось.
– Просто, – голос и тот сделался глух, тяжел. – Процесс… начался не вовремя и идет слишком быстро… мое тело не успевает.
– Молчите, – велела княгиня Одовецкая, осторожно касаясь щеки императрицы. Но даже это осторожное прикосновение причинило боль.
Лопнули язвы. Потек гной.
– Ложитесь и не шевелитесь, – Одовецкая помогла императрице вытянуться на каменном ложе. Эта пещера была лишена драгоценного убранства, но все одно камни дышали силой. Здесь едва-едва получалось повернуться двоим, а третий был бы и вовсе лишним, и потому остался в коридоре.
Стоял, прижавшись к стене, вслушиваясь в происходящее за массивной дверью.
Сжимались пальцы. Разжимались.
И сердце летело вскачь, то возвращая в прошлое, где было круглое, будто циркулем вычерченное озеро. Гладкие каменные берега, и вода сама тоже гляделась камнем.
Белый островок.
И девица, на нем сидевшая. Коса ее золотая, протянувшаяся до самого берега этаким мостом волшебным. Рискни ступить, коли не боишься. Дойдешь и заглянешь в глаза змеиные, а там, хватит сил свой разум удержать, тогда и получишь право просить.
Он шел за живою водой. За чудом.
И чудо получил же, но не то, вовсе не то, которого чаял, а теперь вот не отпускало ощущение, что пришло время платить по долгам.
Одовецкая показалась, когда он почти уже решился открыть обшитую железом дверь.
– Она уснула. И… боюсь, в данном конкретном случае я мало что могу, – княгиня никогда не лгала, во всяком случае, ему. – Я могу поддержать человеческую часть ее, но я не уверена, что тем самым не сделаю хуже. Иные крепче людей. Выносливей. И более живучи.
– И что мне делать?