Екатерина Лесина – Охота на охотника (страница 35)
Глава 16
Он мало изменился, этот отвратительный человек, который взглянул на Лизавету сверху вниз, будто заранее определив, где место ее. И место это отнюдь не было почетным.
Он пошевелил губами.
И сказал:
– Как-то вы староваты для конкурса, – он отвел лорнет и поинтересовался: – Мы с вами прежде не встречались?
– Нет, – соврала Лизавета.
И ей поверили. Вернее, этот человек и мысли-то не допускал, что кто-то, к примеру девица сомнительных достоинств, приставленная за непонятною надобностью, будет ему лгать.
Девица ему не нравилась.
Он предпочел бы кого помоложе и, что уж говорить, повосторженней. А эта смотрела мрачновато, будто подозревала за благообразным господином недоброе. Впрочем, на девиц он давно научился не обращать внимания.
– Постарайтесь просто не попадаться мне на глаза, – велел Вольтеровский, раздумывая, следует ли немедля явиться в канцелярию, доложить о прибытии, что было бы разумно, хотя и скучновато, либо же все-таки обождать. Людям при чинах суетливость излишняя не к лицу.
– Боюсь, – девица, вместо того чтобы отступить и сделать вид, будто ее нет, улыбнулась, правда, как-то неискренне. Или почудилось? Или это у нее от нервов? Девицы вечно нервничают по пустякам. – Это не в моих силах. Я, несомненно, была бы рада доставить вам этакое удовольствие, однако…
Его хотелось отравить.
И билась мыслишка, что в кофре Одовецкой сыщется какой-нибудь зловещего вида пузырек. Пару капель в бокал – и…
Он ведь виноват. Если не во всем, то во многом…
Ишь, холеный.
Лицо круглое, нос с благородною горбинкой. Бачки седоватые, стриженные аккуратно. Белые брови, взгляд орлиный. Хоть портрет пиши. И одет по моде, и держится так, будто бы каждый день при дворе бывает. Идет неспешно, тросточкой постукивает, но этак с ленцою, мол, она исключительно для виду и необходимости.
– Знаешь, – Авдотья тоже гостя оценила. – Такого в саду убивать надо…
– Почему в саду?
– Здоровый больно, поди-ка до саду доволоки, а если там, то только яму подходящую выкопать останется.
И пойми, со смехом сказано сие было или всерьез.
Лизавета вздохнула.
И поспешила за гостем, которого и вправду хотелось убить. Можно даже в саду, хотя… действительно здоровый, и яму придется копать немалой глубины. И если так, то проще, может, выманить…
Нет, она не всерьез.
Отца это не вернет, а… он свое получит. Соломон Вихстахович ведь не навсегда отбыл, иначе продал бы газетенку, а не ставил бы вместо себя редактора. Стало быть, вернется. А как вернется, то у Лизаветы и материал будет подходящего толку.
Так думать было легче.
И Вольтеровский вызывал уже не злость, но вполне определенный интерес.
Что о нем вообще Лизавета знает?
То есть знает немало, у нее дома целый альбом остался со всякою всячиной, вырезки там, упоминания. Про него писали нечасто.
Родился в Малжовецкой губернии, в семье помещика средней руки, вторым сыном. Оттого и в наследство ему досталось двести рублей и батюшкино благословение. А еще оплаченный курс в университете, что, конечно, было куда как важнее.
Учился хорошо.
Удостоен был похвальных листов и военного чина. Служил… где только не служил. На всех границах побывал, и кровь лил, и медали получил. Смута его задела, но самым что ни на есть краешком, позволивши сыскать славу воинскую, а с нею и расположение.
Женился на девице Прозоровской, из мещан, но состоятельных, получив за нею и поместье, и десять тысяч рублей, которые вложил с немалой выгодой в Ост-Зендийскую компанию. Далее благосостояние росло, чины тоже не обходили Вольтеровского стороной, и к пятому своему десятку представлял он собою воплощение человека степенного, состоятельного и немалыми связями обладающего.
Но ведь и у такого грехи имеются.
Не может быть, чтобы человек вовсе безгрешен оставался. Лизавета знает. Лизавета, она умеет смотреть и слушать, замечать многое, что иным людям кажется неважным.
– Отпусти, – свяга встала за спиной и положила ладони на Лизаветины плечи. – Не мучай…
– Я не…
– Держишь их, – на душе стало холодно, будто ветром ледяным подуло. – А если будешь за мертвых держаться, то и сама жить не научишься.
– Так что теперь, простить? Забыть? – кольнуло под сердцем и отпустило.
– Это тебе решать, просто… позволь помочь.
– Помоги.
Свяжьи руки легли на волосы, скользнули по щекам, и холод отступил, унося с собой… тяжесть? Пожалуй что, дышать вот легче стало. И ощущение такое, словно Лизавета ото сна очнулась, тягостного, муторного.
– Спасибо…
– Это ненадолго, – покачала головой Снежка. И спросила: – Тот человек болен. Ему немного осталось. И он знает об этом. Как думаешь, легко ли ему умирать?
Лизавета не знала.
Умирать, наверное, всегда нелегко, но ей ли думать о Вольтеровском, этак она и вовсе жалостью к нему проникнется. Э нет, не бывать подобному… она уже все решила, а раз так, то…
И Лизавета поспешила за гостем.
А то ж еще заблудится. Дворец царский преогромен. Мало ли что с человеком незнакомым в нем произойти может.
Во дворец Димитрий возвращался в преотвратном настроении. Велевши Брасовой дома не покидать – она усмехнулась только, мол, столько лет не покидала и теперь не станет, – он все же испытывал определенные сомнения. Может, стоило взять старуху с собою?
Определить куда…
К примеру, в подземелья. Там ныне места хватает, может, конечно, удобства не те, однако же всяк безопасней. Он даже порывался вернуться, но махнул рукой: жизни в Брасовой оставалось на донышке. Вреда она не причинит, а польза весьма сомнительна будет.
Или все же…
Послать кого, чтобы привезли? А кого?
Помощника верного, который, до власти добравшись, надулся, что индюк. Вон и пиджачишко новый справил, по бриттской моде, узенький да тесненький, зато с двумя рядами пуговок. Платочек шейный. Булавка с камнем синим поблескивает, а на мизинчике ей в пару перстенек подмигивает заговоренный. И сам-то держится важно, степенно.
– Туточки спрашивают, – при виде помощника всякие иные мысли из головы Навойского вылетели, – когда Стрежницкого судить будут.
И табакерочку с крышкой откидною поднял, к носу поднес, вдохнул…
– Никогда, – мрачно сказал Димитрий.
Это ж где он так ошибся-то?
Паренек казался ему претолковым, несколько гонористым, да иных при дворце отродясь не случалось. Казалось, пообживется, пообтешется, поймет… Понял, да что-то явно не то понял.
– И кто спрашивает? – уточнил Димитрий.
– Так это… сродственники покойной… дюже переживают. К императору грозятся пойти, за справедливостью…
– За справедливостью я их и дальше послать могу, – философски заметил Димитрий и вздохнул. – Ладно, сам поговорю, а ты возьмешь людей и поедешь, привезешь сюда одну почтенную даму. Даже если ехать не захочет, все одно привезешь… и будешь вежлив, почтителен, как со своею матушкой.
Первецов прижал к ноздре оттопыренный мизинчик и чихнул, что, надо полагать, было согласием.
А с родственниками встретиться стоило.
Вот только при одной мысли о том вновь начинала болеть голова.
Они были разными.