Екатерина Лесина – Охота на охотника (страница 16)
Прикасаться к мертвой девушке было неприятно. Но Димитрий послушно перевернул тело на бок, тяжелое, застывшее, что полено зимнее.
– Я увидел… – Вздох. – Вы первый, кому я рассказываю. Даже мой отец… его не слишком интересовали подробности. Он пришел в ярость, ведь это убийство ударило по всем. До того момента наши соседи блюли нейтралитет, однако смерть венценосного семейства… Спустя неделю бритты высадились на южных берегах. Ну да вы знаете… Я спешил. Помнится, уже там, в поместье, я понял, что одет лишь в рубаху и подштанники… спаситель и герой. Но со мной была моя ярость. И моя клятва. Она требовала покарать…
– И вы…
– Покарал, – Святозар усмехнулся и провел окровавленным пальцем по лбу девушки. – Все же… наша магия порой заставляет нас действовать не совсем разумно. Помню, мне навстречу вышел человек в черной кожанке. Он что-то там кричал про суд, постановление, смерть узурпатора. А я смотрел на него и думал, что он… скотина. Вот просто скотина, и все тут. Я сжег его. Это оказалось просто… там все было… нестабильно. Сами понимаете, что смерть мага, которым Николай не перестал быть после смерти, не могла не отразиться на мире, тем паче погиб и наследник, и силу было некому перенять. Она гуляла, свободная, дикая. Злая. И я стал лишь проводником… помню смутно, что в меня стреляли. Кто-то пытался задержать, кто-то… Я спустился в подвал. Сила звала меня… она требовала, тянула… в этот треклятый подвал.
Он остановился. Отвернулся.
Вытер грязные пальцы о не слишком чистую одежду.
– У дверей лежала женщина… из комнатных, оставшихся с Александрой… рядом Куржеватый, камердинер. Ему сперва прострелили колени, а уже потом добили. Их я помню хорошо. Сознание на время вернулось. И комнату помню, вернее, подвал с голыми стенами, на которых появились темные пятна. Мальчишку совсем юного, ровесника цесаревичу… и самого цесаревича. Лежал возле отца… и таким вдруг взрослым показался. В него всадили пять пуль. А Николаю хватило одной. Его убрали первым, должно быть, поняли, что он опаснее прочих…
Святозар дернул шеей.
И коснулся пальцами щеки.
– Аликс обнимала девочек… Почему-то там было много людей, куда больше, чем должно было быть… И я понимаю, о чем вы хотите спросить. И… я не знаю. Понимаете, тогда я был не совсем в себе… не совсем собой. И позже, возвращаясь к тому, что случилось, я сам себе не мог дать ответа. Аликс… наследник, император… Татьяна и Ольга определенно… а вот остальные… повторюсь, там были люди, и много, но…
Вздох.
– Я сжег эту комнату со всеми, кто в ней находился. Я… мне вдруг подумалось, что с этих людей станется отсечь головы и выставить их, увезти в доказательство, ибо многие не захотят поверить в смерть императора на слово. А я не мог, понимаете? Не мог позволить подобного… я просто… это стало сильнее меня. Огонь просто вырвался и смел все, что было там…
Вместе с доказательствами чего бы то ни было.
– Я очнулся уже по-за домом, в голом поле… без коня, без одежды. Обессиленный. Я шел к дороге, понимая, что если встречу не тех людей, то меня убьют. У меня не будет ни малейшего шанса спастись. Однако встретил я свою охрану. Благо очнулись… им сообщили новость. Да что там им… эту новость напечатали во всех утренних газетах…
– Во всех?
– А то… я тогда тоже подумал, что в печать они ушли, еще когда Николай был жив. Так что мой отец переоценил свое влияние. Я же допустил преступную неосторожность. Быть может, явись я туда тайно, не афишируя своего присутствия… возможно, они остались бы живы. Помогите перенести ее в круг. И еще, я должен предупредить, что чужая память опасна…
Глава 8
Предупреждению Димитрий внял.
Он положил девушку лицом вниз. И сам сел, где велено. И положил руки на ее виски, холодные и отчего-то казавшиеся мягкими. Он закрыл глаза, позволяя вычертить на своем лбу знаки.
Могла или не могла спастись цесаревна?
Тела отыскали, вернее, останки. И если прежде предполагалось, что жгли их бунтовщики, дабы затруднить опознание, то теперь очевидно: виноваты младший Бужев и та дикая сила. А неочевидно одно: почему Николай не сопротивлялся?
Он ведь пусть и не император, но маг. Императрица тоже.
И дети… Итого семеро магов древнего рода и изрядной силы просто позволяют взять и убить себя? Ладно, надежда на скорое разрешение неприятностей, однако… там, в подвале, когда зачитывали приговор, да и без приговора было же очевидно, что не для беседы приватной их пригласили.
Почему он не ударил? Не ради себя, так хотя бы ради спасения детей?
– Постарайтесь не заблудиться…
Или не мог? Хотел, но… Что, если…
Голос Святозара звучал словно бы издалека. Он дрожал, то растворяясь в туманной зыби, в которой вдруг оказался Димитрий, то почти развеивая ее.
Не заблудиться.
Хорошо говорить, а как не заблудишься, если кругом этот вот белесый клочковатый туман. И будто кто-то ходит, хлюпает, вздыхает… Эй, есть тут кто?
Есть, есть, есть… кто, кто…
Кто?
Девочка в белом нарядном платьице. Она кружится и кружится… и смеется…
– А ты дурка! – кричит кому-то, и становится обидно. Почему ей все, а мне ничего? Мне? На Димитрии тоже платьице, только не белое, а в клеточку. Он наказан. Ему велено сидеть в детской и переписывать начисто упражнение, а Беленка пойдет к гостям. И будет стишки читать.
И все станут хвалить. Папенька же рублем пожалует, а маменька пряником… Несправедливо!
Так. Стоп. Это не его мысли. И не его тело, слишком пухлое, какое-то неуклюжее… детское.
Воспоминания, но явно не те, на которые Димитрий рассчитывает. А потому высвобождается из них, не без труда, само собою, но все же…
Он вновь оказывается в тумане.
– Не понимаю, чего ты хочешь? – сестрицын голос полон скрытой издевки. – Ты еще слишком мала…
– Но тебя же берут!
– Я в отличие от некоторых умею себя вести.
– Это ты меня за столом толкнула!
И компот выплеснулся на скатерть и на новое платье, его испортив. Маменька огорчилась, а отец нахмурился. Вновь будет думать, что вторая дочь у него неудачная, толстая и неуклюжая. Сестрица же щелкает по носу…
Не то. Прочь.
Туман. Ну же, в нем и вправду легко заблудиться, а с другой стороны, стоит сделать шаг, вокруг Димитрия встает бурая стена. Это не пламя, но держит она изрядно. И бурые же нити вырастают из его ладоней, уходя куда-то в туман.
Держат.
Дальше!
– Не представляю, что с ней делать… девочка – совершенная дичка…
– Отправлять. Пускай учится, – отец говорит громко, не стесняясь быть подслушанным. – Дар у нее изрядный…
– Но деньги…
– Деньги есть, и ты это знаешь.
Маменька замолкает, а Димитрий сжимает кулачки. Ну же, соглашайся… дар ведь и вправду есть, открылся недавно, изрядно напугав гувернантку, которая вдруг пришла в себя на четвереньках и гавкающей. До чего смешно было…
– Ты хочешь уполовинить Стешенькино приданое?
– Не только Стешенькино, – отец спокоен, он всегда спокоен, и порой это спокойствие пугает. – Оно, если помнишь, и Элизе принадлежит…
– Именно. Если разделить на двоих, то крохи выйдут, а ты хочешь их и этого лишить. Ладно, Элиза с даром, она в любом случае жениха найдет, но Стешенька… Девочка вошла в возраст…
– Она только на год Эли старше.
А в висках бьется гнев. Снова она. Снова…
Всегда она и только она, такая хрупкая и изящная. Умная. Вежливая. Ее хвалит гувернантка, а наставники восхищаются остротой ума. Она умеет одинаково ловко решать задачи, рисовать на картах и вышивать лентами. А еще музицирует весьма прилично, пишет экспромты и даже пробует себя в скульптуре.
Ее собираются вывозить в Арсинор.
А Димитрию…
Не ему… ей остается смириться. Она ведь всегда смирялась.
Чужая память.
Теперь с нею легче управиться.
– Наймем кого, пусть научит основам, а там пройдем освидетельствование и ограничители поставим, – матушка говорит убежденно. – Притыцкие так сделали…
– И что в том хорошего? – отец ворчит, но согласится. Он всегда и во всем с матушкой согласен, и от этого становится еще обидней. – Лишать девку шанса…
– Какого шанса? – матушка едва ль не визжит, что совсем неприлично. – Одумайся… в этом университете, если хочешь знать, совершенно невозможные порядки! А Элька не особо умна, не говорю уже о хитрости. Быстренько окрутят, а после бросят. Вот принесет в подоле…