Екатерина Лесина – Ненаследный князь (страница 85)

…сказал бы уж как есть — перестарок. Хочется ему, но выдержка не позволяет.

А ведь оскорблен отказом и не потому, что Евдокия Лихослава предпочла… не предпочла… не было в ночных посиделках ничего предосудительного. Подумаешь — карты… или черешня, которую Лихослав принес в кульке; сказал, что в саду нарвал, а сад — королевский. И пробуя эту черешню, крупную, отборную, какого-то неестественного пурпурного оттенка, Евдокия жмурилась от удовольствия, одновременно ощущая себя едва ли не государственной преступницей. А Лихослав лежал на полу и наблюдал.

— …и я понимаю, что подобный ухажер… — это слово Грель выплюнул, — вам в интерес. И пусть так, я готов принять все как есть. Но подумайте, Евдокия, вы же не провинциальная кокетка, которая не видит дальше мундира. Не ошибитесь.

Грель отвесил резкий поклон и удалился шагом быстрым, всем своим видом показывая, сколь оскорблен он отказом.

А на душе стало так мерзко, что…

Ну его… и вообще… и Евдокия присела на лавочку в тени розового куста.

Не дура она.

И прекрасно все понимает.

Лихославу нужны деньги, а она, Евдокия, это так, приложением… не юная девица? Старая дева почти что… еще бы год или два… ей-то казалось, что ей всего двадцать семь, а на деле — уже двадцать семь… и ни семьи, ни дома своего… только дело, пусть любимое, но в кои-то веки о делах думать не хотелось. Это все парк виноват королевский.

Лужайки его зеленые, дорожки, желтым песочком посыпанные… пикник… и Евдокия не то чтобы приглашена, скорее уж на ее присутствие привычно не обращают внимания. Да и кто она таковая? Дочь купчихи-миллионщицы. И пусть маменька ежегодно отчисляет в казну тысячи полновесных злотней, пусть вложилась немало и в сей конкурс, но она, Евдокия, в королевском дворце лишняя.

Объективная реальность.

…нет, ее не гонят.

Не замечают, и только. И работы той, привычной, в которой можно спрятаться, нет. И остается держаться в тени, глядя, как прохаживаются красавицы от одной кружевной беседки к другой… наблюдает за ними панна Клементина, серое пятно в многоцветье парка… несчастная, должно быть, женщина. И улыбается она редко, пожалуй, реже самой Евдокии. По лицу ее сухому видно, сколь непривычны ей улыбки или же гримасы иные, помимо заученной, притворно-равнодушной. Но в нынешнем полуденном часу, разморенная жарой, тишиною сада, нарушают которую лишь канарейки в серебряных клетках, панна Клементина вот-вот соскользнет в сон. И маска сползает, обнажая истинное лицо. Жаль, не разглядеть: панна Клементина предусмотрительно прячет это лицо в тени зонтика.

И Евдокии выдали. Неудобная вещь, мешает…

Аленка о чем-то шепчется с Лизанькой… с остальными у нее как-то не сложилось. Аленка не жаловалась, нет, но Евдокия ведь не слепая…

…купеческая дочь, куда ей до шляхетных панночек…

…и обидно становится едва ли не до слез, не за себя, самой-то Евдокии плевать на весь этот двор, а вот сестрица…

— Спать на солнце вредно. — У Евдокии забрали зонт и раскрыли над головой.

— Я не сплю.

— Плачете? — Лихослав, не спрашивая разрешения, присел рядом. — Не думал, что вы способны плакать.

— Почему?

Нет, Евдокия вовсе не плакала, не видела она причин слезы лить — ну не из-за Греля же ей расстраиваться, в самом-то деле? — но вот само это высказывание задело ее до глубины души, будто бы Лихослав взял и отказал ей в исконном женском праве на слезы.

— Не похожи…

— На женщину?

— На слезливую женщину, — уточнил он. — Что случилось?

— Ничего.

Просто солнце. И зонтики кружевные. Розы, азалии и маргаритки россыпью, будто перламутровые пуговицы на зеленом бархате газонов. Красавцы и красавицы, двор королевский с его величеством, который без короны выглядит самым обыкновенным человеком: несколько суетливым, любезным и лысоватым… лысина на солнышке блестит.

Его величество хохочут…

…пляшут и кривляются шуты… до Евдокии доносятся голоса, а слов не разобрать.

И, наверное, если она подойдет ближе, не будет беды; быть может, его величество улыбнутся и ей, Евдокии. А королева, облаченная в то самое, милое Грелеву сердцу, морское платье, одарит мимолетным взглядом. И не будет в этом взгляде обычной женской ревности, но лишь вялое любопытство…

— Не знаю, кто испортил вам этот день, — Лихослав протянул кулек с орешками, — но если хотите, я его убью.

— Вот так просто?

Орешки, сваренные в меду, спрятанные в плотные сахарные панцири, несколько примирили Евдокию с действительностью. И вправду, чего это она расклеилась?

— Почему нет? — Лихослав ныне был в обычном своем мундире, который, следовало признать, шел ему неимоверно. — Убивать вообще просто…

…он сам выглядел утомленным.

— Вам доводилось?

— Доводилось. — Он раздавил сахарный панцирь и вытряхнул ядро на смуглую ладонь.

— И мне… — призналась Евдокия. — Потом было тошно…

— Это только в первый раз. — К счастью, Лихослав не стал уточнять, кого и когда она убила. — Потом легче… с каждым разом легче… а потом наступает момент, когда смерть не вызывает ничего. У нас в полку служил один… мы с ним не были приятелями; приятелей, честно говоря, у меня не так и много…

— Отчего?

— Да не сложилось как-то…

И вправду, не сложилось, иначе и не скажешь. У самой Евдокии подружек нет. Да и откуда им взяться, ежели она первую половину короткой своей жизни с маменькой в разъездах провела, а вторую, взрослую, — в делах?

— Мы в один год с ним пришли… я, правда, в чине, но… так принято. Он сам по себе был, но… веселый парень. Свойский. Со всеми на короткой ноге. После первой стычки с хольмцами, помню, плакал… не знал, что у них в бой и бабы… извините, женщины ходят.

Лихослав давил орехи пальцами, беззвучно лопалась плотная сахарная оболочка, падала на брюки, на скамейку, на траву. И сами орехи раскалывались пополам и тоже падали, и, наверное, он сам не замечал, что делает.

— Года не прошло, и ему стало все равно… а потом понравилось. Это бывает. На Серых землях все… немного не так. Это сложно объяснить, но там… там не растет трава, только мох. Он не серый, но такой, белесый… иногда розоватый, а когда кровь льется, то на пару дней становится темно-пурпурным и выпускает тонкие стрелки такие, будто цветы. И стоит подойти, как цветы лопаются, а в воздухе повисает пыль. Она медом пахнет и на вкус сладковатая, приторная очень. Ее собирают… вы слышали про «хельмову радугу»?

Евдокия кивнула. Слышала. Счастье на развес. Абсолютное. С гарантией. Правда, длится оно всего-то несколько часов, но…

— Это она и есть. Странная вещь… опиум дарит грезы, а вот она… она мир раскрашивает. Исполняет самое заветное. И оно реально, Евдокия. Настолько реально, что когда действие заканчивается, когда ты вновь просыпаешься… обычным, и в мире обычном тоже, тебе выть хочется с тоски. Там на нее многие подсаживаются. Тут-то дорого… а там — бесплатно, пара капель крови и подождать. Мох быстро расцветает. А небо всегда серое. И солнца нет. Я знаю, что это неправильно, когда солнца нет, что невозможно. У меня хорошие были наставники, вот только на Серых землях бывать им не доводилось. Официально это именуется оптической иллюзией. Будто бы энергия места преломляет свет таким вот хитрым образом. Но это ложь…

Лихослав с удивлением уставился на свои руки, покрытые мелкой сахарной пылью. Поднес к носу, понюхал, лизнул.

— Все знают, что Серые земли — это не граница, это самая что ни на есть Хельмова задница, из которой нормальному человеку надобно бежать…

— Дайте сюда. — Евдокия вытащила платочек и принялась руку вытирать. — Вы долго там были?

— Десять лет. — Он смотрел, не делая попытки высвободиться. — Я вас смутил?

— Вашими откровениями? Отнюдь.

— Я ведь пробовал «хельмову радугу».

— Это я поняла.

— Там ее все пробуют. Поначалу — из любопытства, а потом… знаете, в сером мире становится тошно… когда каждый день одно и то же… равнина, и снова равнина… кони проваливаются, но главное, чтоб на багника[22] не напороться, утянет. Деревья торчат тоже серые, перекрученные. Листьев нет, а живут… я поначалу думал, что мертвые, но как-то тронул, а оно дрожит, тянется к теплу.

Руки были хорошими, крепкими.

И в мелких шрамах.

— Это меня криксы подрали. Напоролись как-то на гнездо. Они мелкие, юркие, рубить несподручно, а зубы-то… что иглы. Наш разъезд хорошенько потрепали, пока мы с огнем сладили… криксы, которые постарше, хитрые, налетят и крыльями норовят глечики перевернуть, чтоб огонь погас. А на Серых землях огонь развести тяжело.

Он пальцы все равно облизывал.

— Напугал? — Лихослав попытался улыбнуться, вот только улыбка получилась кривоватой, неискренней.

— Ничуть… почему там?

— Служил?

— Да.

Он ведь княжич, и старого рода, и мог бы выбрать место безопасное, тот же двор королевский…

— При дворе уланом быть дорого. — Лихослав вытряхнул последний орешек на ладонь и протянул Евдокии. — Да и… тошно, честно говоря. Не умею я тут служить так, чтобы с пользой для себя и рода. А за Серые земли платят хорошо. И не только из казны. Та же «хельмова радуга» на золотой вес идет… есть еще паулинка, которую местные пауки ткут, тонкая и крепкая. Или вот гнилушки… или…