Екатерина Лесина – Ненаследный князь (страница 100)
И решившись, Гавел поднес свисток к губам, но тут ведьмак жертву выпустил, позволяя сделать вдох. А после вновь в фонтан макнул…
…не утопит.
Хоть изревновался, а головы не потерял. И Гавел, свисток отложив, взялся за камеру. Душу грела мысль, что счет его в банке после нынешней ночи, несомненно, пополнится. И купит он подарок молочнице: новые крынки, заговоренные, чтобы молоко ее не кисло. А еще гребень в волосы, высокий, резной и с янтарем… красиво будет…
Ненаследный князь тем временем обмяк, но Аврелий Яковлевич с прежним упорством макал его в фонтан. После, видать, притомился и, вытащив старшего актора за шкирку, швырнул его на траву. Обошел. Пнул носком лакового штиблета, заботливо защищенного новомодною галошей из черного каучука… а когда Себастьян не пошевелился, то присел рядом.
Сказал… что сказал — не разобрать…
Пощечину отвесил и со вздохом тяжким, верно, уже раскаиваясь в собственной жестокости, по щеке погладил… по имени позвал, видать… себя за бороду дернул.
Наклонился к самой груди…
…и к губам припал. В это самое мгновение заряд амулета иссяк, и темный полог скрыл, что Себастьяна, трогательно беззащитного в своей наготе, что Аврелия Яковлевича…
И Гавел, тяжко вздохнув, зачехлил камеру.
Уходил он по собственному следу ползком, нимало не сожалея о промоченных росою штанах…
Огоньки плясали.
Свили гнездо в груди Себастьяна, аккурат под самым сердцем, и еще одно — в желудке.
Огоньки жглись. И раскаляли кровь, выжигая отраву. Было неприятно. Спина чесалась, а в горле клокотало…
— Дыши, чтоб тебя…
Себастьян и рад бы вдохнуть, но огоньки растреклятые комом в горле стали.
— От же ж… на мою-то голову… чтоб тебя…
На грудь навалилась тяжесть немалая, выталкивая воду… и огоньки… какие огоньки?
Чтоб их… и за ногу…
Прокуренные темные пальцы в рот полезли, раздвинули губы. Пропахший табаком воздух проталкивали в легкие, заставляя дышать.
И выталкивали.
Разе на третьем Себастьян закашлялся и глаза открыл.
— Что… — над ним, заслоняя куцую луну, нависал Аврелий Яковлевич, всклоченный и донельзя злой, — что это вы… делаете?
Горло саднило, а изо рта текла гнилая темная водица.
Аврелий Яковлевич отер губы ладонью.
— Дышать тебя заставляю, Себастьянушка, — ответил он, поднимаясь. И тяжесть, давившая уже не на грудь — на живот, исчезла вместе с ним.
— Как-то вы… странно это делаете.
— А как умею, так и делаю…
Ведьмак сел у фонтана, вытянув ноги, провел ладонью по зеленой влажной траве и мокрою рукой лицо отер.
— Знаете, — Себастьяну удалось перевернуться на живот, — вы только обиды не держите, но… вам бы пудика два весу сбросить…
— Это тебе бы пудика два наесть, — беззлобно ответил Аврелий Яковлевич. — А то на этаких костях и сидеть-то несподручно.
Себастьян хотел было сказать, что кости его ему душевно близки и для сидения не предназначены, но промолчал. Жар в животе исчез. И огоньки. Огоньков было жаль. Некоторое время Себастьян просто лежал, с немалым интересом разглядывая острые травиночки.
— Чем меня? — Он поднял взгляд на ведьмака, который так и сидел, прислонившись к фонтану, ладонью нос зажимая. Кровь катилась из-под пальцев, впитываясь в белый рукав рубахи.
— Бурштыновы слезки… мертвый янтарь.
— Дорогая пакость, — оценил Себастьян, перевернувшись на спину.
Небо было высоким, и звезды высыпали густо, ярко. Разливались соловьи… комарье звенело над ухом, и жить было хорошо… приятно было жить…
Дышать вот.
Воздух прозрачный, звонкий. И розами пахнет. Себастьян глаза закрыл, разбирая тонкие ароматы. Слегка кисловатый — от «Белой панночки», старый сорт с крупными цветами, которые до последнего не утрачивают снежную свою белизну, но, увядая, сгорают за часы. Терпкий яркий запах с медвяными нотами — «Бенедикта». Аглицкий сорт, капризный, темно-красного колеру. А этот переменчивый, с толикой мяты аромат — от бледно-желтой «Каберни»…
В Гданьском парке розовые кусты росли во множестве.
…матушке здесь нравилось, говорила, что о родине напоминает, о пансионе, где розы разводили… и, стало быть, вернется вместе с доктором… и домик купят на туманном берегу, а возле домика — непременный сад с розами. Ей всегда хотелось, но не княжее это дело — в земле копаться. На то садовники имеются, а Себастьян только сейчас, кажется, понимать начал, что с садовником — совсем иной коленкор…
— Рассказывай, — велел ведьмак, прерывая мечтания.
И мозаика запахов треснула, осыпаясь осколками.
— Да… нечего рассказывать. Прислали конфеты…
— Какие?
— Трюфели… из королевской кондитерской. — Горло все еще саднило, и Себастьян потрогал его, убеждаясь, что горло это в принципе цело. — Фирменная упаковка…
— Карточка?
— Без карточки.
Было стыдно сознаваться, что он, Себастьян, старший актор, попался в этакую, можно сказать, пустяшную ловушку. И ежели б не Аврелий Яковлевич, явившийся на позднее свидание, то и не дотянул бы до рассвета.
— Идиот, — ласково произнес ведьмак, руки разминая. — Себастьянушка, тебя в детстве не учили, что нельзя всякую пакость в рот тянуть? Что чревато сие…
Чревато, как есть чревато…
Силы потихоньку возвращались, и Себастьян сел. Кружилась голова. Притихшие было огоньки вновь очнулись, завели хороводы, правда, теперь они еще и дребезжали, а от звука этого мутило.
— Учили. — Себастьян слюну сглатывал, а она все одно лилась.
И выглядел он, надо полагать, донельзя жалко. Хорошо, что не видит никто… Аврелий Яковлевич — свой. Да и сам не лучше. Кровь из носа идти перестала, но ведьмак не спешил подниматься, прищурившись, глядел на звезды, и выражение лица его было нехарактерно мечтательным.
— Есть хотелось очень, — признался Себастьян, поднимаясь. Сплевывал в фонтан, водою же кое-как умылся. Полегчало. — Вы-то понимаете, во что мне этот маскарад обходится… я ж не могу на листьях салата жить… голодный я.
Прозвучало жалобно, но Аврелий Яковлевич сочувствием проникаться не спешил, хмыкнул, дернул себя за бороду и поинтересовался:
— А где то, что я приносил?
— Так… когда ж то было-то! Съел и забыл… а эта с-сколопендра в юбке… говорит, дескать, у вас аппетит неприличный… посмотрел бы я на нее, ежели бы ей чужую личину денно и нощно держать пришлось бы… у меня волосы выпадать стали!
Он дернул себя за темную прядку, которая, впрочем, не выпала. Да и незаметно было, чтобы грива Себастьянова хоть сколько бы поредела.
— Ноет и ноет… ноет и ноет… то я не так делаю, это не так… и, главное, ни к кому-то больше не цепляется, только к нам с Тианой…
— Себастьянушка, осторожней.
— В смысле?
Он кое-как пристроился на краю фонтана. Мрамор был прохладен; над водою держалось еще зеленоватое марево ведьмаковских чар; и Себастьян тыкал в марево пальцем, отчего туман шел яминами, морщился, а с ним и вода.
— Развдоение личности плохо поддается лечению.
— Ай, вам бы все шуточки шутить, Аврелий Яковлевич… а я уж не знаю, куда мне от этой… панны Клементины деваться.
Вздохнул и поскреб подмышку.
— В общем, голодные мы были очень… а тут эта коробочка, бантиком перевязанная. Розовым. Пышным… На столике стоит.