Екатерина Лесина – На краю одиночества (страница 35)

– Нет.

– Что ж… я хотела сказать, что, обдумав, пришла к выводу, что вы вполне меня устраиваете.

– В качестве кого?

– В качестве супруги Глеба.

– Мне пока не предлагали стать супругой.

– Предложит. Это в его характере. Такая, знаете ли, болезненная, почти патологическая честность, в которой темным частенько отказывают. И зря, да… определенно, зря. Так вот, вы уже немолоды. Вполне разумны, чтобы понимать, куда лезть не стоит. У вас неплохое состояние…

Разговор был неприятен.

Нет, не так, Анна ощущала себя глупо. Сидит. Слушает. И… и не находит в себе сил выставить эту женщину из сада.

– …которое вы оставите супругу, а он – ближайшим родственникам. Уж извините за прямоту, но родить вы не сможете, даже если проклятье выйдет снять. А то, что я видела… его усыпили, так что пару лет в запасе у вас имеется.

– Спасибо.

– Не за что. Я готова подождать. Этого времени хватит, чтобы распрощаться с трауром. Я вернусь в Петергоф, подыщу себе супруга. Возможно, рожу ребенка… правда, эта часть плана мне совершенно не по вкусу, но так уж вышло, что в нашем обществе бездетная женщина вызывает недоумение. Не примите на свой счет.

Анна склонила голову.

– Глеб, полагаю, будет счастлив получить племянника… или племянницу? С мальчиком было бы надежней, но здесь никогда не угадаешь.

…и в случае смерти Глеба этот самый, нерожденный пока ребенок станет единственным наследником.

– Моя сестрица тоже не отказалась бы от денег, но… одно дело просить для абстрактных сироток, и совсем другое – родная кровь…

Анна вздрогнула и сдавила камень.

Или все-таки стекло?

А если оно треснет? Если рассыплется осколками? Что тогда станет с кровью? И страх заставил Анну разжать руку.

– …думаю, я вполне смогу подвести Глеба к мысли о завещании. Оспорить завещание куда как сложнее. Но еще сложнее справиться с той, которая родит ему сына. Поэтому мне выгодно, чтобы с ним были вы.

– Это все, что вы хотели сказать?

– Пожалуй, да… или нет? – Елена стряхнула пепел и поднялась. Достала из кошеля бонбоньерку, из которой извлекла круглую конфету. – Запах… всегда этот запах… конечно, у женщины могут быть слабости, но мужчинам, право слово, не следует знать о них. Вы так не считаете?

Анна молчала.

– Уговорите его уехать. Ради его же безопасности. И бросить эту глупую затею… школа для темных? Есть куда более приятные способы потратить состояние.

– Вы не боитесь, что я расскажу?

– О чем? – насмешливо приподнятая бровь. И да, теперь от Елены пахло мятой и зубным порошком. – Нет, не боюсь. Вы столь же уныло порядочны, это во-первых, а во-вторых… разве он поверит? Глеб, конечно, вам симпатизирует, я бы даже сказала, что он влюблен в вас, однако я его сестра. Маленькая нуждающаяся в заботе девочка, которую он бросил, когда был нужен… – ее голос сделался пронзительно плаксив. – И которой не помог… я так страдала, так страдала… а тут вы.

– Уходите.

– А печенье попробуйте все же, я подумала, что недосуг мне сироток искать, – коробку Елена оставила. – И постарайтесь с переездом не затягивать. Вам и вправду нечего делать в этом городишке…

Анна заперла калитку.

Встала. Обняла себя. И стояла, сама не понимая, что с ней происходит. Стало вдруг жарко. И холодно. И вновь жарко.

Поверит?

Порядочна?

А ведь и вправду… что-то внутри Анны противилось тому, чтобы рассказать о разговоре, чтобы… и Глеб не поверит. Никанор, он, быть может… надо бы позвонить, надо сказать, чтобы поинтересовался, как все же ушел из жизни супруг Елены. И что говорят о вдове Верещагиной.

И быть может, удастся найти что-то, что…

…Глеб не откажется от сестры.

А от Анны?

Она не знала.

Ветер вдруг стал беспокоен.

Он кружил, вьюжил, срывая последние лепестки с отцветающей черемухи. Он складывал из них узоры, смысл которых оставался Анне непонятен. И она мучительно прислушивалась, но…

…дом сделался тесен.

Сад… немногим просторней, но все одно.

Старый куст черемухи остался в нем еще от прежних хозяев, и Анна не тронула его, лишь слегка обрезала, удалив старые тяжелые ветви. Ныне черемуха расцвела особенно буйно.

Хорошо это?

Плохо?

Анна не знала. Она бродила по саду, сопровождаемая мертвым зверем, снедаемая сомнениями и почти непреодолимым желанием бежать.

Куда?

Не важно, главное, чтобы отсюда. Раз за разом оказываясь у ворот, Анна отступала. Она ведь не желает умереть? Или все-таки… вдруг мысль о смерти показалась вовсе не страшной, а даже привлекательной.

Это ведь так просто… уйти и все.

Ни забот.

Ни сомнений.

Ни боли.

Анна ведь была рождена исключительно для того, чтобы умереть и забрать с собой чужое проклятье. Отдать жизнь за мать, коль уж на то пошло. А она… как она могла обмануть чужие ожидания? Как вообще дотянула до лет столь преклонных?

– Что-то не то, – Анна стиснула голову руками, пытаясь отрешиться от этих мыслей, которые теперь казались ей чужими. – Я не хочу умирать.

Или хочет?

У нее ведь есть настой темной чемерицы, которую прозывают плакуньей? Опасная дурная травка, но настой подарит забвение. Всего-то две капли и Анна уснет. А еще две, и она никогда не проснется. Это будет тихая смерть, безболезненная.

– Найди, – Анна стиснула зубы. – Глеба найди… пожалуйста. Скажи… что что-то не так… я не выходила, но что-то не так.

Она сомневается?

Боится?

А разве жизнь не страшнее смерти?

Елена?

Нет… печенье Анна не трогала. Да и была Елена в достаточной мере откровенна. Ей смерть Анны невыгодна… тем более такая…

– Или… Земляного… позови кого-нибудь.

…кто-нибудь видел… расскажет… и расследование… ее первой заподозрят, если будет расследование. Именно, что если будет.

Ветер закружил Анну вьюгой душистых лепестков. И она ненадолго потерялась в этой вьюге, растерялась и, растерявшись, выбралась из липких пут. Правда, мысли тотчас вернулись. Они были чужими и в то же время…

…будто кто-то нашептывал на ухо, доверительно так, заботливо. И этому человеку Анна верила. Почти.

Верила и держалась.