Екатерина Лесина – На краю одиночества (страница 29)
Он подошел ко второму шкафу, до содержимого которого порядок не добрался. И тонкий слой пыли лежал на полках, стекло потемнело, и что-то подсказывало Глебу, что отмыть его не выйдет. На лаке появились тонкие нити трещин. Дверца открылась со скрипом. Пахнуло все той же пылью и влажноватой ветошью. Старые бумаги – просто выбросить их у Глеба рука не поднялась – прятались в углу. Там же стояла пара статуэток неопределенной ценности, сломанная музыкальная шкатулка – появилась мысль, что Анне она бы понравилась, – и кофр с простейшими зельями.
Мирослав Аристархович шмыгнул носом и продолжил:
– Он-то, конечно, в маске приходил, ну, которая такая… – он щелкнул пальцами. – И лицо меняет, и фигуру… магическая, стало быть. Но все в городе знают, что маску такую его Таржицкая прикупила, для маскарада еще в позатом году, а еще, что только градоправитель закусывает коньяк солеными огурцами. Да и иные привычки… он это…
Глеб вытащил склянку, открыл и понюхал. Зелье успело настояться, а потому хватит и пяти капель. Вот как раз в мензурку, которая выглядела почти чистой.
– То есть, суд свидетельство вашего… приятеля не примет? – Глеб накапал темной тягучей жидкости, которую разбавил водой из фляги.
– Принять-то, может, и примет, да только…
…любой мало-мальски нормальный адвокат быстро докажет, что закусывать коньяк солеными огурцами, может, и грех великий, но не такой, чтобы в убийстве человека обвинять. Маски? Их используют повсеместно, в любой лавке прикупить можно, что для маскарада, что для тайных свиданий, что для прочих игрищ, среди которых, сказывали, бывают весьма и весьма интересные.
Удовольствие не из дешевых, но и не запретное.
– Это да, – Мирослав Аристархович мензурку понюхал опасливо. – Травите свидетеля?
– Какой из вас свидетель.
– Ваша правда, никакой… да только клянется он, что градоправитель это был. И я поверить готов.
– Пейте уже.
– Гадость будет?
– Точно не клубника.
– Это да, – Мирослав Аристархович зажмурился и мужественно опрокинул мензурку. Охнул. Поморщился и вытер рот рукавом. – Эт-то…
– От вашей аллергии помочь должно.
– От чего?
– От почесухи.
– Тогда ладно, – он, кажется, несколько повеселел. – Вот… но из ресторации Кузнецов ушел, тому свидетели имеются и вполне нормальные. И был он весел.
С чего бы?
Навряд ли Кузнецов, настоящий Кузнецов, а не тот фигляр, который выделывался на паперти, не понимал, до чего опасно дразнить мастера Смерти? Раз уж служил он на границе, то должен был видеть, на что способна тьма. И как изменяет она людей, и до чего сложно порой человеку обыкновенному с ней совладать. И проклятье должно было бы ожить.
А не связать одно с другим… нет, глупый человек не выжил бы в том, теневом, мире, где обретаются подобные Кузнецову.
– Он собирался уехать? – Глеб убрал флакон в кофр, а кофр в шкаф. Дотянулся до шкатулки.
Вытащил.
Старая. Лет сто ей, а то и побольше. Некогда роскошная, но ныне короб из красного дерева потемнел, да и само дерево заросло темной плотной грязью. Поблекли серебряные накладки, но роза на крышке проступала.
Глеб провел по ней пальцем.
Изящная работа. Рисунок простой и в то же время на диво реалистичный. А вот и птичка, запутавшаяся в колючих розовых плетях.
– Ваша правда. Собирался. В квартирке-то… снимал в доходном доме при площади. Приличное место, к слову, без рекомендации никак. Верно, кто-то из клиентов расстарался, потому что ну не походил Кузнецов на приличного человека. Даже в костюме не походил.
Птичка казалась крохотной.
А розовые плети опасными. Под кружевом листьев скрывались шипы, того и гляди раздерут несчастную пичугу на части.
– Чемодан нашли. Билеты на вечерний экспресс. До Петергофа. К слову, не только нынешние, да… ездил он не так давно… угадаете, когда?
– Угадаю, – Глеб откинул крышку.
И вновь розы. Только уже в металле выполненные. Поднимаются то ли колючей стеной, то ли клеткой, в которой застыла птичка.
До чего удивительная работа.
Клеймо мастера поискать стоит, сдается, известное оно и весьма. Глеб тронул птичку, которая слегка завалилась на бок, выставив отделанное каменьями брюшко. Часть осыпалась, часть заросла той же грязью, которая имеет обыкновение заводиться и в самых чистых домах. И все же… каждое перышко разглядеть можно.
И каждый лепесток.
Хрупкие бутоны, которые и тронуть-то страшно, и тяжелые красивые цветы. Впрочем, их тоже трогать было страшно.
– Вот… стало быть… сам ездил… и проклятье, думаю, сам навесил. Особый заказ, если сам…
А проклятье откуда?
Или… вручили? С привязкой на той же крови, как оно с конфетами было? Если разобраться, ему-то все, что нужно было, войти в купе да позабыть газетку.
Мирослав вздохнул да произнес мечтательно:
– Проверить бы его гастроли… корешки-то у него с золочением, стало быть, карту от железных дорог имел клиентскую…
Стало быть, катался частенько, и далеко не всегда в Петергоф.
Глеб попытался повернуть ключ, но тот застрял. Достаточно ли будет чистки, чтобы вернуть механизм к жизни? Либо же потребуется полная реставрация?
Это он поймет позже, в мастерской.
– …и я кину своим портретец, только, думаю, ничего не найдут… хитрый был, зараза… если уж сработал… под несчастный случай или самоубийство – оно непросто. Это в подворотне по головенке дать особого ума не нужно, а тут… когда б не вы, решили б, что барышня от тяжкой жизни рассудком помутилась. Бывает оно.
Бывает.
Инструмент Глеб пока не раскладывал, держался, но ведь шкатулка – это просто игрушка, в ней магии ни капли, а с механикой он как-нибудь да справится.
– Бывает, – согласился Глеб. – Думаешь, градоправитель?
– Оно-то… – Мирослав Аристархович поскреб шею. – Получается, что выгода у него была… когда б прижали Кузнецова, про слухи он отпираться не стал бы. А с другой стороны, слухи и что с того? За что убивать?
– Не за что.
Если лишь о слухах речь. Но зачем градоправителю избавляться от Анны? Убийство – это уже не подстрекательство, которое при хорошем адвокате можно представить этакою заботой о городе. Мол, имелись опасения, поделился со старым приятелем, кто ж знал, что тот поймет превратно и… нет, это не то, совсем не то…
…да и Кузнецов… от проклятья переездом не избавишься, стало быть, пришел бы к Глебу. Стал бы торговаться. Или… нет? Не для того ли и встречался с Таржицким, чтобы пригрозить своею откровенностью? Оно-то, конечно, в сером мире болтливых не любят, но и ситуация не обычная.
Нет, зашел бы.
И Таржицкого сдал бы… и только ли его?
– Да и… наш градоправитель – человек весьма себе представительный… в теле… он, если когда оружие в руках держал, то давненько. А Кузнецов довольно молод и силен. Если б вздумалось Таржицкому избавляться от дружка, он бы не тросточкой орудовал, он бы пистолетик прихватил бы. Да и место выбрал бы иное. Уж извините, нашему генералу в подворотне неудобственно будет, размеры у него не те, чтоб спрятаться где вышло.
С градоправителем Глебу встречаться приходилось, и он вынужден был признать, что в словах Мирослава Аристарховича своя правда имеется. Был господин Таржицкий милостью Господней наделен внушительной статью, которая с годами лишь обросла жирком, расплылась, оттого и немалая фигура с каждым годом становилась все больше.
Он тяготел к корсетам и особым костюмам.
Белым перчаткам.
Притираниям, от которых пахло травами. Он подкрашивал волосы, думая, что никто не замечает этой душевной слабости. И люди воспитанные не замечали, ибо был Таржицкий в целом человеком неплохим, место свое занимал по праву, да и о городе заботился в меру своего разумения.
Нет, Глебу и вправду сложно было представить этакого человека в подворотне. То есть, он бы мог, если б пришла нужда, тут сомнений не было. Всякий бы смог, если бы нужда пришла. Но вот… место. И способ убийства. И все прочее…
– Думаю, что клиент у Кузнецова был не один, – Мирослав Аристархович вытянул шею, он разглядывал шкатулочку с немалым интересом. – Скажем, нашему Таржицкому хотелось вас из города убрать, а кому другому барышня помешала…
– Она и Таржицкому помешала, – шкатулку Глеб поставил на стол.
Не забыть бы.
И цветы послать. Хотя нет, она не любит цветы. А конфеты после давешнего случая принимать поостережется. И что отправить женщине, у которой есть если не все, то многое?