Екатерина Лесина – Люди и нелюди (страница 43)

— Как?

— По имени. Просто позовите. Я услышу.

И снял цепку с шеи, ту самую, с амулетом.

— Прошу. И любой из обитателей замка будет знать, что вы — моя гостья…

Гостья… Упырева гостья… и смех, и страх… но лучше уж Владислав, чем та, которая… о тени ее даже вспоминать не хотелось… и коли сумела с упырем управиться, значит, и вправду нечеловеческой силы колдовка, а Яслава ей поперек дороги стала…

О том думалось.

И еще о Настасье, которой не помочь… о свахе… об отчиме, продавшем их… теперь-то Яська была в том уверена… и о Владиславе тоже думалось, однако эти мысли Яська от себя гнала. Не хватало еще…

Мылась она долго, наслаждаясь горячей водой, которая и вправду пахла странно. И пускай себе, зато грязь отходила… и мыло Владислав оставил духмяное, такое, которого и у Настасьи не было.

Стоило подумать о сестре, как слезы накатили.

И Яська руку закусила, приказывая себе не плакать… и успокоилась. Почти. Вылезла из воды, волосы вытерла, расчесала кое-как… водяницу в помощь? Обойдется… Конечно, платья такие, что Яська знать не знает, как к этакой красоте подойти, но… рубаху вот нижнюю надела, из тонюсенького сукна. И в платье влезла, темно-зеленое, бархатное, жемчугом расшитое… шнуровку вот затянуть не смогла, но решила, что и так сойдет. Чулки. Башмачки сафьяновые, с золочеными носами…

И неудобно от этакой красоты, и сама Яська себя самозванкою ощущает…

Владислав ждал за дверью, и отчего-то сие обстоятельство Яську нисколько не удивило.

— Вы выглядите чудесно, Яслава…

— А дальше что было? — Вся эта история Евдокии представлялась удивительной. Невозможной ли? Возможной… Стоит ли говорить о невозможном той, у кого супруг волкодлак?

— Ничего. Ужин он устроил… оказалось, что в замке еда имеется и человеческая… то есть имелась прежде, а так ели, что сохранилось… кашу на воде… Он и сказал, как угодил в полон. Тетушка его в гости зазвала. Он ее опасался, но и верил… некогда она его в упыря и обратила, как я поняла, но про то Владислав говорить отказался. А я… сама понимаешь… — Яська передернула плечами. — Жутко мне было со всего этого… как-то не до расспросов.

Евдокия кивнула. Она попыталась представить себя на Яськином месте, но, к счастью, воображение подвело.

— Он предлагал остаться… гостьей… и вновь поклялся, что не тронет, что… что крови ему надобно не так уж и много и убивает он редко… только мне и того хватило… криком кричать хотелось, выбраться. Не важно как, лишь бы выбраться… я идти готова была до самой до границы. Владислав и понял.

Яська вновь вздохнула, глаза потерла, сухие, но все одно виделись Евдокии в этих глазах слезы непролитые.

— Владислав сказал, что если будет на то моя воля, то он меня проводит к людям. Из Серых земель ему ходу нет… Сказал, что эти люди… что у него с ними договор заключен. И меня не тронут. Помогут… а мне было все равно куда, лишь бы…

Яська все же всхлипнула.

— Проводил… не просто проводил, на руках нес. Мол, негоже милостивой сударыне ножки пачкать… башмачки… подарил мне и башмачки эти растреклятые, и платье… и еще дал целую шкатулку со всяким… у меня такого в жизни не было.

Она потрясла головой.

— И радоваться бы дуре, да…

— Не получалось? — тихо спросила Евдокия.

Драгоценности? У нее вон в Познаньске множество драгоценностей осталось, в том числе и фамильных, княжеских, да только радости с них мало.

— Я… я смотрела и… и Настасью вспоминала… ей бы понравилось… она была бы… не знаю, на своем месте, что ли? — Яська дернула себя за рыжую прядь. — И не стала бы… ну, я думаю, что не испугалась бы, что он… упырь.

— А ты?

— Я не боюсь. Уже не боюсь, насмотрелась тут… упырь, а… он человечней многих. Не знаю, может, со мной только, но… я ж не знала, что он тут будет, Яшка… и он не знал… оба удивились. Он меня сразу… признал сразу… а я его… помню другим, а он вот. — Яська встала. — Он не рассказывал, что с ним приключилось, только… отправлял меня прочь, особенно когда Владислав ходить повадился. Сперва-то просто в гости… цветы принес… болотные лилии… и сказал, что рад, что я не ушла… а я думала уйти, только как они тут без меня?

— Ты его любишь?

— Брата? — Яська отвернулась, наклонилась, и рыжие волосы упали завесой.

— Владислава.

— Не знаю. Я… я думала, что нет, но… он как-то исчез. Недели на две, я… я вся извелась, боялась, что снова его… что она… она меня ненавидит. Я ведь поломала все планы, а убить не может… местные твари меня не трогают. Она же сама не любит руки марать. А может, тоже не смеет… люди вот братовы — другое… и когда его не станет…

Яська прислушалась к чему-то.

— Скоро его не станет. Нам бы к этому времени убраться… сегодня убраться… только… — Яська по-прежнему избегала смотреть на Евдокию. — Ты… уверена?

— В чем?

— Что хочешь найти своего мужа?

— Конечно.

— Нет, не так… ты найдешь, если она… позволит… или Владислав поможет… если попросить, то поможет, но… мне стыдно, понимаешь?

Евдокия кивнула.

— Он… он приходил, а я прогнала… он снова приходил, и я опять… он ведь упырь, а я человек… я так себе говорила, что человек. Дура была… а он отступился… я поехала домой, знаешь, хотела на сестренку посмотреть, убедиться, что с нею все ладно… и забрать… здесь не самое лучшее место, но притерпеться можно… или вот деньги у нас были, хватило б, чтоб в городе обустроиться. А она… она замуж вышла.

Тени расползались.

Надоело им слушать слезливую женскую историю, которая перестала походить на сказку о бедной сиротке и благородном упыре. Тени к сказкам относились снисходительно, зная, сколь причудлива порой бывает жизнь. Но только порой, во многих же своих проявлениях жизнь эта обыкновенна и даже скучна.

— За такого же, как этот… сынок мельника… третий… ему-то от батькиного хозяйства ничего не перепадет, вот и нашел. Отчим мой спился, видать, колдовкин самогон не пошел на пользу. Утоп в корыте свином. Так ему и надобно. — Она выдохнула, судорожно, тяжко, и тени подобрались к ногам — сейчас их манил не рассказ, но Яськин гнев, который был сладок, словно мед. — А она решила, что одна не справится, вот и выскочила за первого же… он ее бьет… я сразу поняла, что бьет. И предложила уехать.

— Не согласилась.

Яська покачала головой.

— Уперлась, что раз бьет, то, стало быть, любит… и вообще, куда ей от мужа? А меня гулящей обозвала… раз в мужское ряжусь… много тут по болотам в женском-то находишь? И я вот… я на ее муженька глянула, краснорожего, уродливого, и подумалось, что вот это — истинная нелюдь. Она, брюхатая, мечется, а он на лавке лежит и покрикивает… сапогом в нее кинул… я тогда-то и не стерпела. Знаю, нельзя было мешаться, да только не смогла устоять… побила его… револьвером… он плакался, клялся, что на него дурное нашло, что добрый он. Моя сестрица выла, в ногах валялась, чтоб дитя ее нерожденное не сиротила. По мне, так лучше сиротой, чем при таком-то батьке… но не убила. Я не убийца… нет, выходит, что убийца, но та колдовка заслужила… я уехала, сказала ему, что коль сестрицу мою учить вздумает, то я его пристрелю как собаку. Не знаю, надолго ли хватит… грозилась навещать, да он жалобу подал. И меня в розыск… за разбой… полиция и горазда: все, что имели, на мою душеньку повесили. Была девкой, стала разбойницей, Яська Руда… Звучит?

— Звучит, — согласилась Евдокия, через тени переступив. Благо ее они обтекали, обходили стороной.

— Вот и… и сваха эта… я ее поначалу найти хотела, только выяснилось, что дом, в котором мы с Настасьей жили, съемный, а про нее ничего-то и не помнят… не то вдова, не то чья-то сродственница. Была и в воду канула. А тут вдруг… я как ее увидела, то сдержалась едва. Но убивать не хотела. Веришь?

— Верю.

Не то чтобы у веры этой имелось какое-то основание, напротив, разум подсказывал, что Евдокия сама видела, как Яська стреляла. А значит, убийца она. Хладнокровная. Или не хладнокровная, но все одно убийца.

— Я… я не знала, как мне быть… а потом… просто посмотрела на девчонок этих… если бы оставила их, она бы… в ту усадьбу… и сейчас небось никому бы не позволили сбежать. И значит, для них все бы… как для Настасьи… Сказать? Предупредить? А кто бы меня послушал. Да и… теперь я больше понимаю про колдовок. Не услышали бы. Они умеют… не заставить, нет, но так словами окрутят, захочешь — не выберешься. А эти… эти не хотели. И может, кто другой нашел бы, как сделать, а я… я ее… убила.

Это слово Яська произнесла дрожащим голосом. И Евдокии на мгновение показалось, что она расплачется. Показалось.

И тени с сожалением отползли. Они-то умели оценить вкус женских слез. Слабости.

— Убила. — Яська вскинула голову. — И я знаю, что изменилась, что уже не такая, как прежде… а какой еще стану… и братец мой тоже… и все-то здесь меняются. И твой муж. Ты, Евдокия, готова увидеть его таким, каков он?

На этот вопрос Евдокия давно себе ответила.

— Да.

— И ты не боишься?

— Его? Нет. Лихо… не чудовище. Волкодлак, но не чудовище. А вот за него боюсь. И очень. А потому, Яслава, пожалуйста… помоги.

ГЛАВА 13

О литературном творчестве

Никогда книги не излучали столько света, как в кострах инквизиции.

Себастьян прислушался. За запертою дверью было тихо. Нет, конечно, можно было вообразить, что коварная разбойница сыскала способ избавиться от Евдокии, не учиняя при том шума, но сию мысль Себастьян отбросил.