Екатерина Лесина – Люди и нелюди (страница 40)
Она прижималась к поросшей плесенью стене. Плесень эта слабо светилась жутким зеленоватым светом, и Яська старалась не думать о том, что будет, если ее найдут. Она свернулась калачиком в самом темном углу, накрыла голову руками и повторяла про себя:
— Меня здесь нет… меня здесь нет…
По коридору скользили всполохи пламени, обыкновенного, рыжего… и тень, показавшаяся Яське ужасною. Отчего? Она не знала. Тень замерла на мгновение рядом с ее убежищем, и сердце Яськино оборвалось: вот сейчас найдут и конец ей придет. Но тень дрогнула и дальше двинулась.
Недалеко.
— Доброй ночи тебе, дорогой кузен… — Этот женский голос был мягок, что бархат. Но от звука его Яська едва не сомлела.
— И вам доброй, дорогая кузина. — Мужской же, отвечавший, показался хриплым, надсаженным. — Премного рад видеть вас в моей обители… жаль, что не могу назвать себя гостеприимным хозяином, но сие происходит единственно в силу обстоятельств непреодолимой силы…
— Силы… — насмешливо повторила женщина. — Гляжу, силы у тебя еще остались. К чему упрямишься, Владислав? Ты же знаешь, что все одно будет по-моему.
— Нет.
— Гонор не дает тебе склонить голову перед женщиной?
— Перед колдовкой.
— А сам-то ты кто?
— Человек.
— Владислав, не смеши… человек… — Она все же рассмеялась, и звук этого смеха был невыносим. Яська зажала уши руками, съежилась, мечтая лишь об одном — чтобы замолчала та, ужасная, колдовка. Ушла.
— Все приключившееся со мной есть обстоятельства, — спокойно отвечал мужчина. — Но человеком я остаюсь по собственной воле и выбору.
— Дурак.
А теперь она злилась, и злость ее было сносить не менее тяжко, чем смех.
— Быть может, дорогая кузина, но снова то — лишь мой выбор, за который я в ответе…
— Владислав, — женщина не привыкла уступать и, верно, сюда являлась не в первый раз, — сколько ты еще протянешь? Месяц? Другой? Год, быть может, но и твои силы не бесконечны… и что дальше? Что ждет тебя?
— Смерть.
— Ты не боишься?
— Нет.
— Исчезнуть, стать прахом, будто бы тебя и не было…
— Я был, дорогая кузина. И я есть. И в том состоит различие меж нами. Мне бесконечно жаль, что жизнь вынудила вас свернуть на темные пути, но вы еще способны остановиться…
— Не способна, Владислав. — А печаль ее была короткою, что первый снег. Мелькнула в голосе и истаяла. — Увы, не способна… да и нет у меня желания… я заслужила…
— Не могу с вами не согласиться, дорогая кузина, вы заслужили все то, что произойдет с вами. — Теперь голос Владислава был слаб, у Яськи едва-едва получалось расслышать, что говорит он.
И звук пощечины заглушил слова.
— Я — не моя матушка. Меня наше родство не остановит, Владислав, ежели ты на него надеялся. Ты или станешь моим, или умрешь здесь. Но… мне бы не хотелось становиться причиной твоей смерти, а потому, умоляю, подумай еще раз… хорошенько подумай. Я тебе даже свечу оставлю, чтоб думалось легче.
Сказала и ушла, на сей раз быстро, будто убегая, а может, и вправду убегая, кто их, колдовок, разберет… Яська из своего убежища высунулась не сразу. Страшно было. И любопытно. И поначалу любопытство со страхом боролось, а после победило. Не только в любопытстве дело, а еще в том, что ежели этот Владислав — пленник, как и сама Яська, то надобно помочь ему. Глядишь, он после и Яське поможет.
Шла на свет, благо недалеко пришлось.
Дверь была открыта, и стоило тронуть ее, как Яська поняла причину: железо проржавело насквозь. Тронь такое, и рассыплется. Солома сгнила. Пахло нечистотами и еще, пожалуй, мертвечиной, но запах этот не отвратил.
Яська решительно шагнула за порог.
Камера. Ей не случалось прежде видать камер, но эта ужаснула. Каменный мешок, в котором едва-едва как развернуться. Воздух тяжелый, спертый.
Цепи на стене, и не ржавые, что дверь, а новенькие, блестят-сияют. Человек на цепях повис. Показалось даже, что не дышит, но нет, Яська пригляделась — ходят впалые бока, и шкура едва-едва не рвется на острых ребрах. Волосы темные повисли, закрывая лицо пленника. И даже когда хватило у него сил голову поднять, то Яська увидела, что лицо это бело, мертвенно…
— Не кричи, — попросила она. — Я тебе помочь хочу…
Только как? Этакие цепи она не снимет, и замки на них — не чета тому, который на дверях в ее комнатушку стоял. Не управится…
Он прикрыл глаза. Ничего не ответил. Верно, сил говорить не осталось.
И как ей быть? Уйти, пока саму ее туточки не поймали? Самое оно верное, да только неправильно это как-то — живого человека на лютую погибель оставлять.
Губы пленника дрогнули.
— Пить… — Яська скорей прочитала это, нежели услышала, до того слаб стал его голос.
Пить?
А у нее с собою воды нет… да только в камере стол вон поставлен, сразу видно, сверху принесли его, потому как стол махонький, иной бы не втиснулся, зато с птицами на крышке и бронзовыми харями по бокам. На столе и подсвечник со свечою стоит, и кувшин с высоким горлом… и даже кубок огроменный, как поднять, до краев наполненный красным вином.
Тогда-то Яська подумала, что это вино. И кубок подняла.
Поднесла к губам пленника.
— Пей, — сказала она, надеясь, что сил у него хватит.
Высоко он висел, и стоять с кубком на вытянутых руках было несподручно, и Яська сама не знала, сколько сумеет удерживать.
Пленник же вздрогнул и потянулся. Зазвенели цепи.
Яська слышала, как он пьет, глоток за глотком, от каждого тощее, иссушенное тело его содрогалось… а потом вдруг цепь лопнула, звонко так, будто бы и не цепью была, но волосом конским. И кубок из рук вырвали.
Тогда-то Яська и поняла, что человек этот, быть может, и не человек вовсе… да только поздно… она попятилась, не спуская взгляда с него, все еще распятого на стене, но припавшего к кубку, пившего жадно… и темные струйки вина текли по его шее, по обнаженной груди.
Кубок опустел.
И был отброшен в угол. А пленник потянулся, аккурат что кошак на солнцепеке, а после вдруг сжался комком, оставшиеся цепи разрывая. Они же, еще недавно казавшиеся Яське неодолимым препятствием, сами рассыпались, летели обрывками заговоренного железа на пол.
Владислав упал. Верно, давнехонько висел он, отвык стоять.
Поднялся.
Сделал первый шаг, покачиваясь, опираясь на стену, а после засмеялся, и радостно так, счастливо. Он дошел до кувшина, поднял его…
— За вас, дражайшая кузина, — сказал пустоте. — За вашу склонность к издевательствам над ближними своими…
Теперь он пил медленно, урча от удовольствия, а комнату наполнил густой, тягучий запах крови.
Вино?
Ох и дура Яська, дура… какое вино… сейчас допьет, поймет, что мало — а нежити завсегда мало, — и на Яську свой взор обратит.
Так и случилось.
Он отставил кувшин и повернулся к Яське.
— Прошу простить меня, прекрасная панна, — сказал Владислав, кланяясь, — за мой непотребный вид и ту сцену, невольною свидетельницей которой вы стали.
Яська сглотнула. И кивнула. Она не могла отвести взгляд от бледного этого лица с чертами острыми, с носом, по-ястребиному крючковатым, с запавшими щеками, подбородком гладеньким… и ямочка еще… где это видано, чтоб у нежити да ямочка на подбородке имелась? И глаза его… красными должны быть, а не этакими… бледно-серыми, что вода озерная… и Яська в них, будто в озере отражается.
А он глядит. Скорей бы уже убил, потому как никаких сил нет сидеть вот так и ждать смерти лютой.
— Уверяю вас, что только обстоятельства тому виной. — Смерть лютая не наступала, зато Владислав руку протянул. — И несмотря на более чем своевременную помощь прекрасной панночки, я все еще пребываю не в том состоянии, чтобы противостоять кузине, коль вздумается ей вернуться. А потому предлагаю покинуть это в высшей степени сомнительно гостеприимное место как можно скорее…
Яська все ж таки сомлела, аккурат когда рука его, белая, аккуратная, хоть и с когтями, коснулась ее ладони. Пальцы Владислава были холодны, и этот холод окончательно убедил Яську, что тот, кто стоит перед нею, если и был человеком, то давно…
Очнулась она уже на болотах. И удивилась тому, что жива… хотя, может статься, не любит Владислав сомлевших девиц жрать.