Екатерина Лесина – Люди и нелюди (страница 28)

Ваза эта, которую прежде Эржбета и поднимала-то с трудом, вдруг перелетела через половину комнаты, чтобы столкнуться со лбом предполагаемого жениха. Притом лоб издал громкий звук, будто бы по пустой бочке саданули, а ваза раскололась.

— Ой, — сказала Эржбета, холодея. — Я не хотела…

Жених ее лежал. Ровненько так лежал, красиво… осталось только руки на груди перекрестить… главное, бледненький. И дышит ли — не понять.

— Я не хотела… — Эржбета подходила осторожно, на цыпочках, осознавая, что ее нежелание совершать убийство вряд ли послужит веским аргументом в суде. — Вы… слышите там… открывайте глаза!

Призыв ее остался безответен.

— Пожалуйста, — пролепетала Эржбета…

…и в дверь постучали.

Панна Арцумейко, к преогромному своему сожалению, была лишена возможности услышать, что же происходило в покоях жилички, поелику как раз тогда, когда она с удобством устроилась у стены — еще в том месяце креслице подвинула — да взяла в руки слуховую трубку, заявилась соседка.

И не просто заявилась, но с претензией.

Дескать, невестка панны Арцумейко минувшего дня изволила пройтись по улице, с соседкою встретиться да ее не поприветствовать с должным уважением. Головою кивнула и пошла себе королевною. Невесток панна Арцумейко несколько недолюбливала, здраво полагая, что сыновья ее достойны большего, однако же это не повод позволять всяким на семью клеветать! О том панна Арцумейко и сказала дорогой соседушке, припомнивши ей заодно и кота, повадившегося гадить в палисаднике панны… слово за слово… в общем, пропустила она самое интересное. И в покои свои вернулась в весьма воинственном настроении, которое требовало немедленного выхода.

Вот только где его сыскать?

И тут раздался грохот. Оглушительный.

Первым делом панна Арцумейко схватилась за сердце, потом вспомнила, что в комнате ныне одна-одинешенька, а потому справиться о ее здоровье, несомненно подорванном сим грохотом, некому, как и некому окружить ее, умирающую, заботой и вниманием. Руку от сердца она оторвала, юбки расправила и решительно направилась к жиличке, ежели не разобраться в причинах столь странного шума — приличные женщины днем не грохочут без веского повода, — то высказать свое, несомненно, праведное негодование.

В дверь она скрепя сердце постучалась.

Будь там невестка, вошла бы и так, но вот жиличка…

Открыли не сразу.

— 3… здравствуйте, — слегка заикаясь, произнесла Эржбета.

Она попыталась тело оттянуть, но жених оказался на удивление тяжел. Тогда она набросила на него покрывало, лоскутное, сшитое самолично панной Арцумейко в молодые ее годы. Об этом факте, как и об исключительной ценности покрывала, панна Арцумейко не забывала регулярно напоминать.

— Доброго дня, — произнесла хозяйка и губы поджала, всем своим видом показывая, что сие — не только оборот речи, но на дворе и вправду день.

Приличные девушки работают в поте за-ради семейного блага.

— Что у вас произошло?

— Ничего, — не слишком уверенно произнесла Эржбета, холодея всем сердцем. Если панна Арцумейко найдет в комнате труп…

— Что-то произошло! — Панна Арцумейко, оттеснив тощенькую жиличку — это все из-за кофиев, завтракала б нормально, глядишь, и набрала бы в теле, — вошла.

Она окинула комнату цепким взглядом, подмечая обычный для Эржбеты беспорядок, который тоже весьма и весьма панну нервировал. Это ж что за хозяйка, которая то чашку на столик лакированный поставит, да там и забудет, то чулок на спинке кровати повесит?..

Впрочем, сии мысли мигом исчезли, когда взгляд панны Арцумейко остановился на давешнем госте. Ныне гость подрастерял прыти, лежал на полу, прикрытый дорогим сердцу панны покрывалом. А под голову его заботливо сунули подушечку.

— Это… — От возмущения у панны Арцумейко горло перехватило. — Это… что такое?

— Жених, — скромно потупилась Эржбета, надеясь, что воспитание не позволит квартирной хозяйке жениха упомянутого щупать на предмет его жизнеспособности.

— Чей?

— Мой. Родители прислали…

Панна Арцумейко растерялась. С одной стороны, происходившее в комнатах жилички явно было недозволительно, если не сказать — возмутительно. С другой… наличие жениха кардинально меняло ситуацию. Жених — это не просто так… это очень и очень серьезно для женщины.

— А… чего он на полу лежит?

— Сомлел. — Эржбета наклонилась и поправила покрывало. — От радости… он мне предложение сделал, а я согласилась…

Панна Арцумейко покачала головой, здраво рассудив, что жених должен быть совсем уж болезным, ежели решился связать свою судьбу с такой вот неряхою… а ведь он о невесте своей мало знает.

И долг панны Арцумейко рассказать правду.

— И я вот… решила… пусть себе полежит немного… накрыла, а то еще замерзнет.

За окном горел червень, и замерзнуть было сложно при всем желании, однако на сем факте панна Арцумейко не стала заострять внимания.

— Жених… — проговорила она, разглядывая лежащего едва ли не с жалостью.

Надо будет дождаться, когда назад пойдет… и правду, всю правду как есть… и про посиделки полуночные, и про пагубное пристрастие к кофию, и про книженции, которые панна Арцумейко читала все до одной. Исключительно из желания понять, что ныне печатают.

Читала и осуждала.

Негодовала даже.

Про себя.

И оттого как было упустить столь удивительную возможность негодованием поделиться?

— Деточка! — Все же панна Арцумейко не была злым человеком. Напротив, она вполне искренне желала людям, ее окружающим, добра, притом имея четкое представление, что для оных людей добром является. — Вы давно друг друга знаете?

— Нет. — Эржбета не любила врать. — Матушка написала… он баронет… во втором колене.

Во взгляде панны Арцумейко появился интерес и сожаление. Вот будь у нее дочь, она бы баронета не упустила, но дочерей не было, а внучки по малолетству своему интереса для матримониальных планов не представляли.

— Она ему мой адрес дала…

Эржбета вздохнула.

— И вот пришел… с предложением… — Она не знала, что еще сказать. Однако слов не потребовалось.

— А ты согласилась.

— Да…

— Поспешила, деточка, поспешила… — Панна Арцумейко полагала, что в брак следует вступать с широко открытыми глазами, ясно осознавая все недостатки избранника. — Нельзя же вот так сразу соглашаться на предложение первого встречного.

— Но вы же сами говорили…

— Что ты не становишься моложе, — перебила панна Арцумейко и, взяв жиличку под локоток, потянула к двери. — Идем… не будем мешать. Пусть себе… радуется. А мы поговорим… вижу, матушка твоя совсем твоим воспитанием не занималась. Конечно, хорошо, когда родители одобряют брак…

На пороге Эржбета оглянулась.

Жених лежал.

И вот что с ним делать? Панна Арцумейко теперь не отстанет… а тело надобно вынести… как? И куда?

— И дочерний долг — подчиниться их воле, однако ты должна понимать, что…

Гавриил очнулся не сразу.

Ему было тепло. Уютно даже. Голова несколько гудела, но не сказать чтобы очень уж сильно. Голова у Гавриила вообще отличалась изрядною крепостью, что не могло не радовать.

Он открыл глаза. Сел. Потрогал голову, убеждаясь, что цела она.

Надо же… а панночка Эржбета оказалась не только вспыльчивою — а подобное свойственно многим дамам, — но и заботливою. Подушечку вот положила. Укрыла. Гавриил вздохнул. Прежде о нем никто так не пекся.

Покрывало он сложил аккуратно, как учили в приюте. И подушку вернул на кровать, дав себе труд оную кровать обнюхать со всею тщательностью. Пахло от нее панночкою Эржбетой. И вообще, в комнатах ее иных, посторонних, запахов, которые могли бы вызвать тревогу, Гавриил не обнаружил.

Наверное, следовало бы дождаться хозяйку, но…

Голова все ж слегка гудела. Да и подозревал Гавриил — настрой панночки слабо переменился. И коль не верила она прежде, то и ныне не поверит. А потому он вышел, тихонько прикрыл за собой дверь и выскользнул в палисадник.

Ничего, согласие панночки Эржбеты ему для дела не требовалось.