Екатерина Лесина – Люди и нелюди (страница 114)

— Ты развлекалась. — Он почти готов принять за призраком Эмилии право на существование. И мара хохочет…

— Ты… конечно… блестящий офицер против некроманта… или тот бретер… опытный был, но почему-то захотел стреляться… зачем тому, кто великолепно владеет шпагой, стреляться?

Она смотрит искоса.

Нежная… какая же нежная… мертвоцвет в первый час роспуска. Проклятый ядовитый цветок, который появляется на могилах невинноубиенных. И аромат его — сам по себе яд.

— Ты уже тогда баловалась магией… тетушка тебя учила… она же велела свести знакомство со мной.

— Дурак, — еще более отчетливо послышалось, но вновь никого.

Сияют свечи.

И душно. Так душно, как может быть только на балу. Он всегда с трудом выносил эти сборища.

— А меня ты чем приворожила?

— Ты мне нравился, Зигфрид… ты мне так нравился. — Трепетали ресницы, скрывая лукавый взгляд. — Помнишь, мы играли в фанты? Ты проиграл мне желание…

Еще одна нелепая забава, в которой его заставили принять участие. Эмилия просила не быть букой… он так хотел ей угодить.

— Поцелуй меня, — попросила она.

И сама потянулась к губам.

Сладкие поцелуи… дурманящие, как настой из того же мертвоцвета… и тянет Зигфрида к этим губам, так тянет, что понимает — не устоит.

Он почти коснулся, когда сзади раздалось снова:

— Дурень…

— Сам знаю, — отозвался Зигфрид, впечатывая растопыренную ладонь в бледное пятно марьей пасти. Пахнуло холодом и гнилью… прав был отец, когда советовал основные руны на пальцах вырезать. В процессе, конечно, приятного мало, но и польза ощутима.

Мара визжала и рвалась из рук. Била крыльями, раздирая их о Зигфридову куртку.

— Я же говорил, — Зигфрид чувствовал, как течет по пальцам призрачная кровь, — не надо меня трогать. Я домой спешу…

Тот, кто обзывал его дурнем, рассмеялся и посоветовал:

— В Познаньск езжай.

— Что мне там делать? — Зигфрид швырнул остатки мары на землю и придавил сапогом. Сапоги тоже были непростые. Пожалуй, единственным предметом его одежды, лишенным иного, напрямую не связанного с функциональными обязанностями смыслу, был носовой платок.

— Поверь, хорошему некроманту в Познаньске всегда место найдется…

Мара визжала под сапогом, расползаясь хлопьями тумана. А тот впитывался в ноздреватую сухую землю. Теперь точно прорастет ядовитым цветом… надо будет вернуться, глянуть, авось чего интересного и отыщется.

А Познаньск… Познаньск обождет.

Странное дело, но до дома Зигфрид добрался без приключений. Буря и та при всей ярости своей обходила его стороной. Швырнет в лицо колючими иглами льда. Лизнет щеку жарким южным ветром, рыкнет и отступит.

Болота гудели.

Ведьмаковская дикая сила ломала их, выкручивала, причиняя изрядное беспокойство всем тварям. И гарцуки, выбравшиеся было из трясины, не рисковали расправлять кожистые крыла. Скулили упыри, жались к земле кровохлебы…

Дом стоял.

Окна черны. Двери распахнуты. Скалится. Смотрит на Зигфрида шальным зверем. И такого не приручить, да и одолеть не сразу выйдет…

— К ноге, — сказал Зигфрид, хлопнув по сапогу плетью.

И дом оскалился.

Загудел.

— К ноге, хвост собачий… — Плеть обрушилась на лестницу, расколов мрамор. И трещина зазмеилась, поползла внутрь дома, раздирая его пополам.

Загудело.

Полыхнуло чужою силой. Злою силой. Такой, что раздавит Зигфрида, что муху… только он не муха. Он княжич… князь.

И отступаться не привык.

Клубилась тьма, ластилась к ногам, ложилась на плечи мягчайшим плащом.

— К ноге. — Зигфрид поставил ногу на ступени, и дом не посмел стряхнуть ее. Он чувствовал хозяина и всей сутью своей желал подчиниться ему. Приласкаться… но в то же время дурное, дареное нашептывало, что не след слушать этого человека.

Смять его.

Зигфрид шел.

Гостиная… и курительная комната… библиотека, оставшаяся нетронутой. Вязкая тишина второго этажа, где буря и та не слышна. Но слышны шаги за спиной. Скрип половиц. Зеркало, в которое глядеться не стоит, хотя та, что создала его, мертва. И со смертью ее многие создания получили волю.

Гостевые покои.

В них, казалось, сохранился аромат ее духов… и призраком памяти — отражение в зеркале. Зеркало Зигфрид обошел стороной. Он остановился посередине комнаты, прислушиваясь к дому… к месту. Тьма молчала. С ней случалось порой задумываться, а то и вовсе оставлять Зигфрида. И значит, эту загадку он должен был разрешить сам.

Эмилия… она пришла в дом…

Принесла.

Спрятала?

Что? Зигфрид коснулся гладкой поверхности секретера… пусто… и в стене… и под стеной… а вот камин… лето было. Конечно, лето. Розы цвели. Тепло. И камины закрывали каминными решетками, узорчатыми, за которыми выставляли горшочки с цветами. Экономка всегда ставила горшки ровненько, будто по заранее вычерченной линии. А тут вот сдвинуты были. И мирт пожелтел…

Зигфрид вытряхнул землю.

Пальцы разминали черные спекшиеся комки. Хрустели корни. И желтый волосяной червь шевелился в жалкой попытке ускользнуть.

Зигфрид подцепил его ногтями. Повертел перед носом. И раздавил.

— Так оно лучше…

Дом застонал. И стон этот, рожденный стенами, трубами каминными, ходами мышиными, обрушился на Зигфрида. Он проникал в кровь, и кровь закипала. Он выворачивал слабое тело наизнанку. Он… он заставлял плакать, хотя Зигфрид никогда не плакал.

Но вдруг навалилось все и сразу.

Эмилия…

…и дед, который застыл в круге, сжимая нити силы…

…стена, что вот-вот рухнет.

…тьма, не способная защитить.

…отец со щитом. Кровь идет из носа, из ушей, но он все одно стоит. И кажется, что не сойдет с места, даже если этот дом рухнет…

…бабушка… к счастью, она отбыла к подруге… а Зигфрид мог бы уйти… отец говорил, чтобы Зигфрид ушел… игла вошла под лопатку… и тело, собственное тело, предало.

Сейчас тоже предавало, сотрясаясь в рыданиях, выдавливая из себя слезы. Он ведь никогда не плакал… никогда… и не будет.

Он успокоился.

И руку разжал. Вытер измазанные едким соком червя пальцы.

Поднялся.

Дом все еще жил, но эта жизнь уходила в болота. И стекла мутнели, расползались трещины по стенам. Вспучивались пузырями шелковые обои… трескалась мебель. А гобелены на стенах и вовсе рассыпались прахом…