Екатерина Лесина – Лиса в курятнике (страница 81)
Но Кедр Войтютович за это дело не больно переживал. Хватило. Навоевался.
— Смуту затеваешь? — поинтересовался он негромко, впрочем, и этот его тихий голос заставлял людей сведущих смолкать. А вот паренек головенкой светлою тряхнул и сказал, руку выпроставши:
— Не смуту! Мы лишь ищем справедливости!
А купцы-то, купцы, людишки с характером, с норовом и разумом — иные в торговле надолго не задерживались, — сидят и слушают что завороженные.
— Какой?
— Править народом должен народ! Избранники его. От каждого сословия, чтобы блюлись интересы всех. — Паренек пальцами шевелил и в глаза пялился, только от потуг его гудение в голове крепло, что Кедра Войтютовича изрядно раздражало. — Единоличная власть опасна…
— Чем же?
Он ступал неспешно, крадучись, благо тело помнило науку, которую постигать пришлось в лесах суровых. Там-то и научился ступать бесшумно, что рысь, и людей выслеживать, и скручивать их, а порой и глушить, ибо встречались и среди смутьянов одаренные.
— Тем, что на того, кто ею владеет, легко воздействовать. Вот взять хотя бы императора. Все уже знают, что слово его ничего не значит. Что всю силу забрала императрица. А она по сути своей нелюдь и…
Паренек и охнуть не успел, как смело его со стола, скрутило. И сила, еще недавно казавшаяся частью тела, вдруг исчезла, а само тело расколола боль.
Тыкал Кедр Войтютович легонько, не желая болтуна крепко покалечить — на это свои умельцы найдутся, — однако за годы многие он усвоил одно: редко какой маг с переломанными пальцами чаровать способен. Паренек заскулил, завыл, ногами суча по полу. Кедр Войтютович вздохнул: эх, молоденький совсем, дурноватый… Где только понахватался идеек подобных?
Он легонько тюкнул бедолажного о стол головушкою, а после, уже беспамятного, ремнем скрутил да самолично в погреб сволок. Пусть с ним дальше стража беседует, выясняет, откуда эта крамола недобитая вновь полезла. А у Кедра Войтютовича дел еще изрядно.
Гостей успокоить.
Чарочки поднести во извинение. И перемолвиться парой словечек с каждым, мысли в верное русло повернуть, убедить, что нет ничего глупее новой смуты искать. Да сделать надобно быстро, пока первичное внушение держится.
Эх, жаль, сам Кедр Войтютович в делах подобных не специалист, но чего сможет, тем поможет.
А еще сыну отписать. Давно он батюшку не проведывал. Как бы тоже… справедливости не захотелось. Но для такого случая у Кедра Войтютовича аргумент имелся — крепкий, из турьей вываренной шкуры. И погреб. Как показывала практика, погреб на молодые умы крайне просветляюще действует.
ГЛАВА 38
На окраине города фонари если и зажигали, то редко и по превеликой надобности, а еще потому, что, невзирая на все высочайшие указы и, что куда важнее, защитные заклятья, фонарей этих было ничтожно мало. Только, бывало, поставят какой, закрепят наилучшим образом, оплетут заклятьями, он и простоит денек-другой, чтоб на третий или повалиться, или вовсе сгинуть.
Что ж сделаешь, народец тут селился лихой и, говоря по правде, диковатый.
А еще темный и с темнотою своей не желающий расставаться.
Вот и в трактире «Кабанья кость» было темно, сумеречно и воняло. Причем вонь эта — кислой капусты, гнилой соломы и мочи, ибо некоторые несознательные личности ходили до ветру прямо тут, в углах, — въелась в стены, пропитала низенький небеленый потолок, с которого свисали жутковатого вида крюки, да и обжилась. Впрочем, скажи кто местным про нее, премного удивились бы.
В трактире было людно.
Жались к стенам попрошайки, день которых был столь удачен, что позволял провести ночь в тепле. Хихикали шлюхи, задирая и без того короткие юбки. Многие были молоды и еще хороши собой, на шеях некоторых болтались целительские амулетики, пускай и разряженные, но все одно доверие они вызывали. И людишки попроще девкам радовались, а вот к иным, выглядевшим не в пример серьезней, сами не лезли, блюдя свою, сложившуюся иерархию.
— Двести целковых. — Таранька хотел было сплюнуть под ноги, но, зацепившись за холодный взгляд старшого, слюну подавил. — За ерунду, почитай… а после еще дадут…
Басурман сидел, подперши подбородок рукой, и гляделся расслабленным, будто бы мыслями своими он пребывал не в грязном притоне, но в месте, куда более подходящем человеку солидному. Пальчиком шевельнул, мол, продолжай, и Таранька, нервно ерзавший на месте, заговорил спешно:
— Надобно нищим дать, чтоб слушок пустили… и девкам, эти и задарма поработают… а еще если листовочки разнести согласимся…
— Какие?
И на грязный стол легла серая рыхлая бумажонка, которую Басурман взял двумя пальчиками, поднес к самому носу, ибо мало того что кривым был, так еще и второй глаз слепнуть стал.
Плохо.
Воровской мир слабости не прощает. И давно бы уйти, передавши дела кому потолковей из новых, да… кому? Жадные они, голодные и, как все молодые, почитают себя самыми умными. Слово воровское им — это так, баловство, и руку Басурманову над собою терпят исключительно со страху. А как пройдет страх…
Польется кровушка что на пол этот, что на улицах городских.
Бестолковые.
Но уходить надобно… все ж Басурман был человеком опытным, и чуйка у него работала преизрядно. И что нашептывала, то ему не нравилось совершенно.
Газетенку он прочел.
Мерзость наиредчайшая, а главное, того самого свойства, с которым честный вор связываться не станет. Нет, убить там, ограбить — это одно, это жизнь такая, а вот сплетни грязные по городу, что крысы заразу, разносить…
— И ведь правда, чистая правда! — Таранька спешно перекрестился, за что и получил по руке, ойкнул, спрятал за спину, застыл, дрожа.
Шелупонь.
— Правда, стало быть… царица — нелюдь, всех извести желает? — тихо поинтересовался Басурман, листок складывая. Выкинуть бы его или в огонь швырнуть, избавляясь от мерзости, но…
Честному вору, конечно, не с руки с властями дела общие иметь. Но Басурман был слишком стар, да и Смуту застать успел, и даже послужить, а потому…
Новой он не желал.
И не столько потому, что боялся, страх у него еще тогда отбило, когда Арсинор горел со всех четырех концов, а безумные кликуши, огонь разнося, кричали о конце мира. Нет, имелась у старого вора одна тайна, не сказать чтоб вовсе стыдная, скорее житейская, обыкновенная.
Надо будет заглянуть.
Сказать, чтоб собирали барахлишко — да к морю. У моря-то всяко поспокойней. Подводу нанять, ибо Марушка уже и сама немолода, куда ей управляться с переездами. Квохтать станет, за вещи хвататься… благо дочка в него пошла. Кивнет и на матушку прикрикнет. А сама…
Зятек-то воспротивится, но…
Он, хоть горделивый, вид делающий, будто бы знать не знает, кто таков Басурман, но Стеньку любит, поймет, как оно сделать надобно… еще и сподмогнет.
Решено.
Тараньке Басурман затрещину отвесил и велел:
— Не лезь в дерьмо.
Тот обиделся.
Небось взял денег наперед, заверивши, что все наилучшим образом обустроит, а теперь выходило, что деньги эти возвращать придется.
— Но…
— Не лезь. — Басурман поднялся. Зрело в груди нехорошее предчувствие, что времени осталось мало, если и вовсе осталось оно. — Целее будешь. Нет в этих играх ворам места.
Он покинул корчму, оставивши честный разбойный люд гулять, а сам вдохнул дымный теплый воздух. Отцвела черемуха, отлетела… и холода прошли.
Еще неделька-другая, полыхнет лето настоящим жаром.
Завоняются мусорные кучи, которые на улицах образовывались, несмотря на все старания Санитарной службы. Крысы, от жары очумев, попрячутся в подземельях, а вот люду скрываться негде. Летом тесно, душно и тяжко…
Может, и хорошо, что уедут. Небось Марушку он давненько уговаривал на воды податься, а она все отнекивалась. Мол, как одной?
А отчего б и нет?
Он бы, раз уж в приличиях дело, нанял бы ей эту, компаньонку, чтоб как у благородных. Гардеробу справил. Только не по нынешней моде, когда девку от мужика не отличишь, не поймешь, то ли рубаха длинная на ней, то ли платье…
Марушке такое не пойдет.
А вот чтоб платье настоящее, в пол, да из ткани тоненькой, легонькой, цвета лазоревого, как глаза ее, бедолажной, некогда поверившей, будто бы любви одной хватит, чтоб исправить каторжника и рецидивиста.
Не хватило.
Не исправила.
И горя хлебанула, когда он в очередной раз угодил… После-то уже берегся, не себя ради, но их, которых и быть-то не должно… куда вору честному да семью законную? А он нарушил обет, повенчался, чтоб честь по чести.
Плевать на правила.
Басурман потер грудь. Ноет. Болит…