Екатерина Лесина – Лиса в курятнике (страница 75)
— У меня сестры… им учиться надо. — Пухлые губы шевелились. — Я не делаю ничего дурного… я не…
Зачем он ее поцеловал?
Не иначе, с усталости.
Конечно.
Поцелуй получился со вкусом огурца. А вот пощечина… вышла звонкой.
Лизавета бить князя не собиралась. Во-первых, чревато, во-вторых… просто само получилось. Может, и вправду в старую деву перерождается? Или во всем виновата жизнь ее бестолковая? В университете роману завести не успела, а после… сперва не до них было.
Потом же…
Газетная братия, она и сама нравов вольных, и людей иных полагает такими же. Вот и случалось… всякое… слов-то не понимают.
Пощечиною, оно вернее как то.
— Извините. — Лизавета спрятала руку за спину.
— Это вы меня извините. — Димитрий потер щеку. — Я… право слово, не знаю, что на меня нашло…
Умопомрачение.
И на Лизавету тоже, если она сидит и жалеет, нет, не князя, а себя, дуру несчастную, которая и поцеловаться без приключений не способна. Оно, конечно, репутация репутацией, но… руку на сердце положа, ей ведь понравилось.
Она ведь…
Не то чтобы совсем уж не целовалась, но тогда, давно, когда Лизавета почти уже влюбилась и согласилась на свидание с тем симпатичным парнем из огневиков. И прогулка была под луной. И даже стихи, которые ей читали, слегка запинаясь и местами перевирая строки. И букетик маргариток, выдранных с центральной клумбы.
И поцелуй.
Холодный, слегка слюнявый. Неловкий. В отличие от нынешнего.
Она вздохнула.
И князь тоже.
— Наверное, — сказал он, глядя куда-то вбок, — мне стоит препроводить вас… в покои… вам следует отдохнуть… вам не стоит волноваться. Целители подтвердят, что вы провели вечер в больничном крыле…
— И ночь?
— И ночь. — Князь поднялся и подал руку. — Уверяю вас, подобное не повторится…
А жаль.
Но мысли эти, не приличествующие особе, пусть не юной, но все еще невинной, Лизавета с печальным благоразумием оставила при себе.
ГЛАВА 35
Третью девицу Лешек обнаружил сам.
Не спалось.
Он, конечно, прежде особой бессонницей не страдал, а тут вот… то ли шелестело что-то, то ли тени суетились. Лунный свет проникал сквозь портьеры, перина показалась вдруг жесткой и комковатой, а голова налилась тугой тягучей болью.
Вот эта-то боль и разрушила престранное оцепенение, в котором Лешек пребывал.
Он выбрался из постели.
Встал босыми ногами на паркет, еще сохранивший остатки тепла. Пальцами пошевелил, кровь разгоняя. И прислушался.
К себе.
К миру, который определенно был неспокоен. И пусть прежде Лешек за собой не замечал подобной особенности, но… маменька говорила, что молод он, а Полозова кровь пусть и просыпается, но далеко не сразу. И выходит, все же просыпается.
Лешек накинул халат.
Беспокойно.
А главное, он сколько ни пытался понять причину этого беспокойства, но не выходило. Он поморщился и, прихвативши саблю — магия магией, но порой холодное железо куда как полезней, — выглянул из спальни.
Девица обнаружилась на ковре.
Том самом, подаренном послами Осеманской империи. Ковер был хорош и, что уж тут говорить, любим. И девица на нем смотрелась вполне себе гармонично.
Она лежала, подвернув левую ногу и вытянув правую, закинув ручки за голову. Широко раскрытые глаза пялились в потолок, будто силились разглядеть в нем, украшенном единственно тяжелой люстрой о семи рожках, нечто особенное. На прехорошеньком личике застыло выражение удивленное.
На шее девицы виднелся бант.
Меж белых грудей — почему-то нагота ее Лешека не смущала совершенно — лежала роза.
Лешек моргнул.
И еще раз.
И вздохнул. Вышел из покоев, отметивши, что казаки стоят, где и положено, и спать не думают: глаза широко раскрыты, да только… Лешек провел рукой перед лицом одного, затем и другого. Не моргнули даже. И вот как сие понимать?
Он вздохнул и отправился искать Митьку.
Затея с конкурсом нравилась ему все меньше и меньше.
Святой отец Святозар, пребывавший хоть и в заключении, однако не в темницах, на просьбу ответил кивком. Мол, взглянет.
Отчего ж не взглянуть.
Он, лишенный по ночному времени обычного своего одеяния, гляделся еще более жалко, нежели в нем. В ломаных линиях его фигуры и угадывалась прежняя сила, и виделось нынешнее бессилие. Иссохшая рука. Тонкая нога. И запах камфоры, смешанной с травами. Впрочем, с лица отец Святозар стал выглядеть поприличней.
— Благодарю вас, — сказал он, когда Димитрий подал ему рясу.
— Не за что…
Навойский помог Бужеву облачиться и спросил:
— А вы ничего… не ощутили?
Тот покачал головой:
— Мне прописали снотворное. И, признаюсь, я был настолько слаб, что принял его. К сожалению, они начали возвращаться.
Он заковылял, опираясь на плечо Димитрия.
А суда не избежать, и пусть будет он непубличным, но все одно состоится, ибо за совершенные преступления срока давности нету. И Бужев не может о том не знать. Да и… не надеется он на милосердие, скорее уж, глядя на то, как идет он, на скупые движения, на изуродованное лицо, появляется мысль, что именно смерть и примет за милосердие.
За искупление.
Впрочем, более до самых покоев цесаревича Бужев не произнес ни слова. Лишь остановился подле казаков, которые все еще стояли, вылупившись в темноту.
Он коснулся пальцами лба старшего.
Прислушался.
Нахмурился.
И произнес:
— Это душевники.
— Кто?