Екатерина Лесина – Летняя практика (страница 126)
Огляделся.
– Спасибо, дорогой, – сказал он, спешиваясь.
Этот дом будто вырастал из горы, являясь продолжением его. Камень врастал в камень, меняя цвет. И бурый гранит светлел, словно становясь мягче, прозрачней.
Дом не был большим.
Тяжелая подошва первого этажа с крохотными оконцами, сквозь которые света проникало немного, да и не надобен он был в погребе. Каменные стены, скрепленные серым раствором. Узкая башенка с плоской крышей, на которой примостился долгошеий журавль-маяк. И пара железных труб, будто прилипших к стене. Трубы, выходя из горы, огибали дом, точно огромные змеи, и подползали к обрыву, открываясь парой ртов, из которых текла вода.
– Гулять пойдешь? – Кирей перекинул седло с конской спины на забор, поставленный вокруг дома больше по привычке, нежели из нужды. И конь всхрапнул, тряхнул гривой. – Не нагулялся еще… смотри, не замерзни.
Он снял недоуздок и хлопнул жеребца по шее.
– Беги… зима скоро…
На перевал зима приходит рано. Присылает вестников снежнокрылых, ледяным дыханием морозит горные тропы, и, скользкие, они делаются вовсе не проходимыми. А коль сыщутся смельчаки, которых не отпугнет лед, то с ними метели управятся. Закружат белым маревом, поведут хороводом, и горе тому, кто поддастся на сладкие обещания снежных дев.
И только долина с горячими источниками вроде того, который грел дом, не замерзнет в самые лютые морозы. Может, оттого и поставил здесь дом неизвестный маг…
Пригодилось.
Местные-то опасались к маговому жилищу лезть, пусть и сгинул хозяин давно. А вот Кирею дом по душе пришелся. И не одному ему.
В пристройке, которую Кирей под конюшню отвел, он повесил седло на крюк, разобрал упряжь… в дом вошел без стука, но его услышали.
Еще раньше услышали, верно, когда только поднялся по обындевевшей тропе.
– Ты, кажется, обещал, что не будешь подниматься короткой тропой. – Велимира швырнула тарелку, которую Кирей поймал.
– Так быстрее же…
Вторую тарелку он поставил на лавку и, подхватив жену, закружил по комнате.
Жарко.
Пылает огонь в камине, прирученный, счастливый, мурлычет, что кот. Впрочем, кот здесь тоже был, местной породы, которая вырастала размером с доброго кобеля. И коты эти, нрава свободного, уходили на охоту, приносили домой не мышей, но зайцев и куропаток. А поговаривали, что и дом они стерегли, куда там собаке. Черныш потянулся и зевнул, сполз с лавки. Его интересовал вовсе не хозяин, куда он денется, но сумки, из которых доносился сладкий рыбный дух.
– Прекрати, я все равно злюсь. – Злиться по-настоящему она не умела. – Ты мог упасть…
– Он бы не позволил.
– А то ты знаешь…
И замолчала.
Знает.
Оба знают.
Так и стояли. Стояли бы до утра. От волос ее пахло травами, а руки были мягки… она не утратила ни толики своей удивительной красоты, хотя и изменилась. А все одно ей к лицу что боярские драгоценные наряды, что местный, из мягчайшей шерсти… Здесь, в горах, женщины носят широкие шальвары, а поверх них – рубаху длинную. И рубаха ей тоже идет.
– А если с тобой что-то случится? Что будет со мной?
Она заглянула в глаза и тихо повторила:
– С нами?
А орлы в горах водились, но вовсе не такие огромные, как писали в книгах. Кирей добудет одного. Для сына.
Или для дочери. Как судьба выпадет.
А свадьбу сыграли, как сие водится, на осень.
И тетка Алевтина сама ставила столы, матюкая мужиков, которые так и норовили столы этие неправильно поставить, уж не ведаю отчего, может, просто чтоб баб позлить.
Открывались сундуки.
Выпускали скатерти расшитые, которые аккурат для этаких особых случаев и хранились. И каждая хозяйка своею пред иными хвалилась…
– А все одно, – бабка ворчала незло, для порядку, – могла б за царевича пойти… выбрала этого оглоеда… он мне сразу не глянулся. Ишь, рожа хитрющая…
И кулачком худеньким стене погрозилась, будто бы та одна виноватая была, что Арей не царской крови.
– Жила б в тереме…
– Мне и тут неплохо, – отозвалась я привычно.
Нет, бабка-то с Ареем ладила.
И хату он подправил, даром что она, еще дедом моим ставленная, была крепка, а все одно столько-то годков да без хозяйской руки. И крышу чинить надо было, и забору, и в самое хате хватало… бабка-то Ареевы старания принимала милостиво, с этакой боярской замашкой, он не обижался.
Понимал.
– На кресле царском сиживала б…
– Мне и на лавке не мулько[15]. – Я поерзала, и бабка меня за косу дернула.
– Сиди ровно, – велела, – а то как заплету…
Плела она косы старательно, с лентами белыми, с лентами алыми. А заплетши, уложила высоко, нитью жемчужною перевила… отступила, руками всплеснула и носом шмыгнула.
Горестно.
– Ах ты, девочка моя, кровинушка… улетит горлица в края-то дальние, – завела бабка, и девки деревенские, которых в дом позвали по обычаю, до того сидевшие тихо-тихо, подхватили:
– Ой, из-под крыла маменькиного… ой-то из-под руки тятенькиной… да в хату чужую…
Я носом шмыгнула, до того жалостливо у них получалось.
– Была ярочка…
– Стала чарочка! – донеслось со двора.
Это ж кто такой голосистый? Небось Неуклюд, которому только шестнадцатый годок пошел, а он себя уж первым женихом мнит, даром что рябой, будто яйцо перепелиное.
Бабка на него руками замахала.
Девки взвыли дружным хором, заглушая бестолкового, обычаев не знающего. Ох, и пели-то они сердечно, и хоровод завели…
Закружило.
Замелькали пред глазами платки цветастые… рубахи шелковые, алые да зеленые… жарко стало, а от голосов их горестных – не девки будто, чайки над озером плачутся – заломило в висках. И тетка Алевтина, сама-то в шубе медвежьей с алым подбоем, в шапке высокой да с кадильницею, поплыла лицом. Задурманилось.
Травами пахло.
Чарами.
И сквозь туман проступило вдруг лицо мамкино.
И тятька пришел… конечно, как он мою-то свадьбу пропустит? И дед… и нечего плакать… не по сговору-то отдают, а по доброе воле… и Арей…
Коснулось что-то щеки, ласково, будто птица крылом… иль ветер теплый… иль материнина рука… и легко так стало, прямо душа полетела в пляс.
– Ох ты, матушка моя… не расчешет косы… – пели хором проводную.
А бабка с теткой Алевтиной накинули мне на голову тяжелую шаль азарского шелка.
Был и жрец.