Екатерина Лесина – Дикарь (страница 33)

Илья Эренбург, полуэмигрант, блестящий интеллектуал, один из самый европеизированных русских писателей, повидавший едва не весь мир… Трудно найти человека более непохожего на пролетарского писателя.

Тем не менее он собирался насовсем вернуться в Советскую Россию, поэтому поехал в Западную Сибирь, месяц прожил на строящемся КМК и написал книгу, которая должна была стать его первым «советским романом».

Позже он признался, что увиденное в Кузнецкстрое вызвало у него одновременно запредельный ужас и почти религиозное восхищение.

После поездки он написал роман с библейским названием «День второй» и невозможным, казалось, в антирелигиозной стране эпиграфом «Да будет твердь среди воды. И стало так. И был вечер, и было утро: день второй. Бытие».

Все советские издательства шарахались от романа, как от прокаженного, редакторы литературных журналов делали большие глаза и за спиной автора крутили пальцем у виска.

Тогда Эренбург вернулся в Париж, напечатал за свой счет 400 нумерованных экземпляров книги и разослал ее членам Политбюро, редакторам газет и журналов, ведущим писателям.

Экземпляр № 3, отправленный Сталину, сработал – вождь распорядился напечатать книгу.

Наверное, Эренбург написал там не все – этот хитрый лис всегда чуял границы, которые нельзя переступать, и за них не заходил.

Но он написал честную книгу, которую сегодня практически невозможно читать – настолько инопланетными кажутся из нашего светлого будущего логика и деятельность этих непонятных людей:

«Происходящее подчас кажется библейским хаосом: пришли в движение миллионные массы, вокруг – кричащие противоречия, но движение вперед к поставленной цели неудержимо. <…>

Люди жили как на войне. Они взрывали камень, рубили лес и стояли по пояс в ледяной воде, укрепляя плотину. Каждое утро газета печатала сводки о победах и о прорывах, о пуске домны, о новых залежах руды, о подземном туннеле…

Люди забирались в свои землянки. Крохотные печурки дымили. Находила зима. Мороз выжимал из глаз слезы, и от мороза плакали бородатые сибиряки – красные партизаны и староверы, не знавшие в жизни других слез. В трепете припоминали мечтатели из Полтавщины вишенники и темный, как сказка, юг. Ясными ночами на небе бывало столько звезд, что казалось, и там выпал глубокий снег. Но небо было далеко. Люди торопились с кладкой огнеупорного кирпича. Они устанавливали, что ни день, новые рекорды, и в больницах они лежали молча с отмороженными конечностями.

В январе стояли лютые морозы. Термометр показывал минус пятьдесят. Даже старые сибиряки приуныли. Работа, однако, не затихала. Газета каждое утро повторяла: «Стране нужен чугун» – и каждое утро люди шли на стройку – они торопились. Были в этом отвага, задор и жестокость – сердца людей полнились той же неистовой стужей. <…> Когда рабочий касался железа, он кричал от боли: промерзшее железо жгло, как будто его накалили. Люди строили не с песнями и не со знаменами. Строя, они не улыбались. Их подгонял голод и колонки цифр. Они валились без сил. <…>

У людей были воля и отчаянье – они выдержали. Звери отступили. Лошади тяжело дышали, забираясь в прожорливую глину; они потели злым потом и падали. Десятник Скворцов привез сюда легавого кобеля. По ночам кобель выл от голода и от тоски. Он садился возле барака и, томительно позевывая, начинал выть. Люди не просыпались: они спали сном праведников и камней. Кобель вскоре сдох. Крысы попытались пристроиться, но и крысы не выдержали суровой жизни. Только насекомые не изменили человеку. Они шли с ним под землю, где тускло светились пласты угля. Они шли с ним и в тайгу. Густыми ордами двигались вши, бодро неслись блохи, ползли деловитые клопы. <…>

День и ночь рабочие строили бараки, но бараков не хватало. Семьи спали на одной койке. Люди чесались, обнимались и плодились в темноте. Они развешивали вокруг коек трухлявое зловонное тряпье, пытались оградить свои ночи от чужих глаз, и бараки казались одним громадным табором. Те, что не попадали в бараки, рыли землянки. Человек приходил на стройку, и тотчас же, как зверь, он начинал рыть нору. Он спешил – перед ним была лютая сибирская зима, и он знал, что против этой зимы бессильны и овчина, и вера. Земля покрылась волдырями: это были сотни землянок. У строителей были лихорадочные глаза от бессонных ночей. Они сдирали с рук лохмотья отмороженной кожи. Даже в июле землекопы нападали на промерзшую землю. Люди теряли голос, слух и силы».

И резюме Эренбурга:

«Люди строили завод в неслыханно трудных условиях, кажется, никто нигде так не строил, да и не будет строить».

Заплаченная цена примерно понятна, но вот что мы купили?

Для этого нам придется от эмоций переключится обратно на цифры и экономические показатели.

Как я уже сказал, в 1930 годах Урало-Сибирский проект оказался очень проблемным.

Если Юг быстро развивался и рос, то доля Урала по всем трем показателям – чугуну, стали и прокату – так и не достигала даже трети производимого в стране.

Расходы на перевозку руды с Урала в Кузбасс (для КМК) и угля оттуда на Урал (для Магнитки) постоянно росли. Но об этом хотя бы предупреждали.

А вот еще одна беда свалилась как снег на голову: темпы прироста добычи магнитогорской железной руды, которые должны были стать ключевым фактором успеха Урала и компенсировать «длинное плечо», оказались не столь высоки, как планировалось. А впоследствии объемы добычи начали даже падать.

Да, Магнитка и КМК давали стране металл, но урало-сибирские чугун и сталь проигрывали южным и экономически (они обходились дороже) и технологически (на Урале почти не производили спецсталей).

Лучшим показателем проигрыша Урало-Кузбасса стал тот факт, что все крупные металлургические проекты в этом регионе – кроме двух построенных гигантов – были заморожены.

Бакальский – ныне Челябинский металлургический комбинат, ЧМК. Решение о строительстве принято в 1930-м, реально строительство завода начато в 1934-м, а уже в 1935-м проект заморожен на неопределенный срок.

Ново-Тагильский – ныне Нижнетагильский металлургический комбинат.

Гипромез приступил к проектированию в мае 1930-го, строительство завода началось в марте 1931 года, в 1934 году строительство завода заморожено, по официальной версии «из-за необходимости пересмотреть и изменить план строительства».

Орско-Халиловский металлургический комбинат, ныне – «Уральская сталь».

В 1929-м открыто месторождение, в июне 1931 года правительство СССР принимает решение о строительстве металлургического комбината, в 1933-м Гипромез подготовил проект, но реальное строительство до войны так и не было начато.

Еще одним весомым доказательством проигрыша Урала стал финансовый план второй пятилетки.

Если в первой пятилетке, как мы помним, инвестиции в регионы разделились практически поровну – на Восток 46% всех инвестиций, на Юг - 45,6%, остальное - в Центр, то во второй пятилетке расклад изменился.

Восток - 36,3%, Юг - 56,4%, Центр - 10,5%.

- Так что же? – спросите вы. – Все было зря?

Нет.

Не зря.

Никогда не спешите с выводами, обещаю – мы еще вернемся к этому вопросу.

А пока – едем в Магнитогорск с Завенягиным.

Управленец

Назначение на Магнитку, если верить самому Завенягину, состоялось довольно буднично. В своих очень лаконичных и, к сожалению, незаконченных воспоминаниях, он описывал это так:

«Во второй половине августа 1933 года Серго Орджоникидзе вызвал меня и прямо поставил вопрос:

— Как отнесешься к назначению на Магнитку?

Я понимал, что пока это кредит, открытый под ручательство Серго, продолжение его ставки на инженерную молодежь, и согласился.

— Вот и хорошо! — воскликнул нарком, и тут же позвонил Сталину:

— У меня Завенягин... Да, да, он хорошо понимает, насколько Магнитка серьезное дело.

Так состоялось мое новое назначение».

Да уж – «кредит», который придется отдавать. Или «назначение авансом», как теперь говорят. Через три года после окончания вуза, 32-х годов от роду возглавить металлургический флагман советской империи и тем самым уже без всяких скидок войти в самый высший слой советской управленческой элиты. Вот так он выглядел тогда – Абрам Павлович Завенягин, директор Магнитки.

Кстати, при изучении этих записок моего героя удивляет еще оно – как часто Завенягин (да и не только Завенягин, а практически все выпускники) поминают по любому поводу Московскую горную академию.

Главу о Магнитке Авраамий Павлович начинает словами:

«В начале 20-х годов я поступил о Московскую горную академию. Многие из нас пришли на учебу с фронтов гражданской войны, с подпольной работы в тылу белогвардейцев

Учились мы с большим желанием, даже, сказал бы, с энтузиазмом. Нашими наставниками были крупнейшие ученые — В.А. Обручев, И.С. Верещагин, М.А. Павлов, Б.В. Старк, М.Е. Пильник и другие.

Вспоминаю о горной академии потому, что именно в ее стенах мне впервые пришлось во всех подробностях изучить проблему Урало-Кузбасса, в какой-то мере непосредственно включиться в борьбу за Магнитку на стороне тех, кто хотел сделать ее самой крупной и технически совершенной металлургической базой страны».

А переходя к непосредственному описанию своей работы на комбинате, считает нужным упомянуть:

«На Магнитке стало работать более двадцати выпускников Московской горной академии, большинство — коммунисты. Среди них были A.Н. Воронкин — главный геолог горного управления, Н. И. Зайцев — начальник мартеновского цеха, инженеры Я.О. Даргайс, А.П. Огарков, Н.М. Курбатов, С.В. Логинов. Начальником проектного отдела стал А.Н. Кузьмин, начальником доменного цеха —П.И. Коробов».