Екатерина Лесина – Дети Крылатого Змея (страница 83)
— …доверять… нельзя…
Он пытался встать, но тьма уже вцепилась в обескровленное тело. Она рычала и урчала стаей голодных псов, она готова была разорвать его в клочья, но медлила, ибо не позволена была отступнику быстрая смерть.
— Я и не доверяю… маньякам, — Тельма сказала это, уверенная, что будет услышана.
— Но он тебе небезразличен?
— Отец?
— Страж. Вы связаны эмоционально. Я читал, что эмоции многое означают для Стража… его звериная сущность моногамна, и если уж он избрал себе самку…
— Воспользуешься как приманкой?
— Нет. Приманка нужна для тех, кто еще свободен, а он… скорее мне любопытно.
Тьма его не настоящая.
Она существует исключительно в воображении Тельмы, она рождена ее детскими страхами, а питается взрослой уже неуверенностью в себе. И стоит поддаться, как тьма накроет с головой. Тогда Тельма захлебнется.
Она не желает захлебываться чужою темнотой.
— Хочешь взглянуть? — за этим вопросом протянутая рука.
Это неблагоразумно.
Небезопасно.
— Ну же, — тьма откровенно смеялась, она готова была поглотить все страхи Тельмы, а следом и ее саму. Но в то же время тьма нашептывала, что, именно избавленная от страхов и сомнений, Тельма обретет вожделенный покой. — Решайся. Сама ты его не найдешь…
То, что было ее отцом, еще жило.
— Я оставлю его… — пообещала тьма. — Отпущу… в конце концов, нас осталось так мало. Я расскажу тебе, как все было… я не стану лгать…
Но и правды в его словах будет едва ли половина.
И не стоит обольщаться. Ему нужна Тельма, а значит… значит, весь выбор — иллюзия, и если так, то у нее выхода иного нет, кроме как согласиться.
Глядишь, и вправду поможет чем Зверю.
Тьма рассмеялась. Ее забавляли подобные мысли. Пускай… смех не то, чего следует бояться.
— Ты… — отец все же сумел заговорить, хотя со словами он выплевывал на асфальт белесую рыбью кровь. — Ты не можешь причинить ей вред… ты давал клятву… ты…
— Успокойся, братец, — Тео присел у того, кто все еще жил. — Я и не буду… да и что есть вред? Разве направить дитя, не понимающее ни предназначения своего, ни блага, это вред?
Тельма вогнала ногти в ладонь.
Нет. Не так.
Она упала на колени… со стороны это выглядело, наверное, жестом отчаяния. Пускай. Главное, что камни мостовой достаточно остры, чтобы разодрать кожу.
Кровь?
Он ведь обещал, что услышит зов ее крови. И если так…
— Лис, — Тельма решилась и коснулась ромбовидной головы, ей почему-то казалось, что змея уловит мысленный импульс. — Ты же слышишь… должен слышать… ты обещал помочь. Обещал!
Тьма ударила сзади.
В спину.
Опрокинула на камни. Вдавила колено меж лопаток. И ледяные пальцы вцепились в волосы, потянули, заставляя задрать голову. А когда позвоночник затрещал, пальцы разжались. Жесткая ладонь надавила на затылок, заставляя согнуться, силой вбивая лицо Тельмы в развороченную грудь.
Кровь от крови.
Тьма от тьмы.
И последний вздох того, кто все-таки был Тельме отцом. А еще — горечь на губах. Эта кровь была сродни яду, и Тельма все-таки закричала, заглушая и вой далекого ветра, и смех того, кто поймал ее.
Рыбка на крючке?
Нет, Тельма не была рыбкой.
Она была немного тьмой, первородной, привезенной из Старого Света, убаюканной в колыбели такого хрупкого тела. Она была и телом, что захлебывалось от боли, разрываясь между желанием сделать все, чтобы избавиться от боли, и ненавистью, что мешала просить о пощаде.
Она была тем, кто смотрел на это тело.
И еще древом.
Десятком дерев, что, прорастая, дарили надежду, а потом раз за разом отнимали ее. Она была смертью их, мучительной и медленной. И последним семенем, последним шансом для альвов…
…она была…
И рука, ее державшая, разжалась. Но это не было дарованной свободой. За мгновенье до того, как камень, выдранный из мостовой пробил череп отца, Тельма закрыла глаза.
— Ты же сказал, что не тронешь его.
— Ты слишком долго думала, — Тео поднялся с колен. — Так нельзя… идем.
Он больше не просил: приказывал.
И тьма, поселившаяся в теле Тельмы, готова была подчиняться его приказам. Пускай. Тельма готова принять тьму. И смириться.
…пока.
Она вложила ладонь в его руку, стараясь не думать о том, что оставляет за собой.
Она вдохнула кладбищенский запах, исходивший от Тео.
И шагнула за ним в разверзстую пасть земли.
След в след.
Она шла… спускалась, кажется. Ступенька за ступенькой, покорное, послушное дитя.
Она решилась заговорить с Тео, лишь достигнув дна:
— Зачем ты это делаешь?
— Что?
— Все это… зачем ты убил своего брата? Зачем ты позволил умереть моей матери, если любил ее?
Тело Тельмы, сроднившись с тьмой, прозрело. Кто бы мог подумать, что черный имеет столько оттенков? Стены из бархата с прозеленью подземного лишайника. Его покров скуден, и потому бархат глядится линялым.
Атлас пола, неестественно гладкий, зеркальный почти.
И пыль теней, угодливо распластавшихся под ногами. Единственным светлым пятном — сам Тео, кожа которого источала сияние.
— Почему ты думаешь, что причина должна быть?
— Потому что опыт подсказывает, что она есть. Всегда есть причина… моя мама… ладно, я поняла. У них с отцом случилась любовь, затем он нас бросил… а ты вернулся и решил занять его место. Но тебе мама отказала. Это задело, да?
Его пальцы предупреждающе сдавили запястье. Осторожней, Тельма, может статься, ты не настолько нужна ему, как тебе кажется.
Или нужна, но отнюдь не целой и невредимой.
В конце концов, перелом — это ведь мелочь… для него.