Екатерина Лесина – Дети Крылатого Змея (страница 73)
— Тебе нравятся цветы?
— Лилии?
Он поднес цветок к носу, замер, будто очарованный его ароматом.
— Твоя мать лилии ненавидела…
— Но ты все равно их присылал. Это ведь ты их присылал? Зачем?
— Просто так, — он протянул цветок, и Тельма взяла. Пускай. Потом выкинет… или нет? Если отнести в лабораторию…
— Это просто цветок, — он улыбнулся, и эта улыбка заставила сердце биться чаще. Ничего, с сердцем Тельма как-нибудь да управится. — Поверь, если бы я хотел тебя очаровать…
…волна желания поднялась изнутри, опаляя, лишая воли. Еще немного, и Тельмы не станет. Да и зачем она нужна? Полукровка.
Упрямая.
Ей же станет лучше, если поддастся. Она забудет о боли, об обидах, обо всем… она будет счастлива. А безоблачное счастье — не то ли, о чем мечтают люди?
— Нет, — Тельма зачерпнула воды из лужи и отерла лицо. — Если собираешься продолжить в том же духе, я вернусь в отель.
А он рассмеялся.
— Ты мне, пожалуй, нравишься, — это было сказано так, что Тельма разом ощутила собственную никчемность. Она устояла? Или ей позволили устоять? Сохранить остатки гордости. Зачем? А просто так… затем же, зачем позволили уйти Элизе.
Игра такая.
С лилиями и кровью.
— Что тебе от меня нужно? — она облизала губы.
И вновь отерла лицо.
— Я захотел познакомиться с дочерью. Не веришь?
— Не верю, — лужа была глубокой и грязной. И эта грязь осталась не только на ладонях, но Тельме было плевать. Она намочила в луже платок. — Где ты раньше был?
— Здесь.
— Ты же знал, что произошло с мамой…
Конечно, знал. О смерти ее писали все газеты, и по радио транслировали похороны. Тельма слышала. Ее заперли в кладовой, а кухарка, не желая слушать нытье, включила радио на полную громкость. Поэтому Тельма слышала…
— Да.
— И не подумал меня найти?
— Нет.
— А теперь что изменилось?
— Ты выросла, — он подал руку, но Тельма покачала головой. Нет уж, никаких прикосновений, будь то жест вежливости или родственные объятья. — И кровь проснулась. Это хорошо.
Ничего хорошего Тельма не видела.
— Так и будем стоять? — он спрятал руки в карманы.
— Как мне называть тебя?
— Отцом? — насмешливо приподнятая бровь. И улыбка, которая на сей раз оставляет равнодушной. Значит, очарование можно контролировать.
Дар.
Врожденная способность?
— Извини, но… лучше по имени.
— Теодор.
— Издеваешься? — Тельма вытерла ладони о пальто. Оглянулась.
Все по-прежнему.
Улица.
Мокрый асфальт. Высокий бордюр. Мостовая. Лужи. Фонари.
Дома со слепыми окнами.
Ветер над крышами.
— Нет. Это семейное имя… обычай. Странноват, конечно, — Теодор пожал плечами, — но с обычаями случается… я выбрал твое имя.
— Поблагодарить?
— Твоя благодарность не будет искренней. А это оскорбляет.
Надо же, он себя еще и оскорбленным чувствует! А что тогда остается Тельме? У нее есть отец. Не человек, но все-таки…
Этот отец здоров и благополучен. И ему плевать на Тельму, иначе нашел бы ее еще там, в приюте. А он просто вычеркнул ее из своей жизни, а теперь полагает, будто она должна испытывать к нему благодарность.
— Ты злишься. Пожалуй, ты имеешь право на гнев. Но у меня были свои резоны…
— Расскажешь?
Не то чтобы ей было любопытно… какие резоны? Обстоятельства непреодолимой силы, так пишут в контрактах, оговаривая форс-мажор.
Ураган.
Война.
Массовые пожары.
Прорыв Бездны… Бездна была спокойна. А Тельму бросили в приюте, в самом убогом приюте, который только нашелся в Нью-Арке. Ему ведь не обязательно было появляться. Забирать Тельму. Устраивать ее в собственном доме. Хватило бы чека. Распоряжения.
И все сложилось бы иначе.
— У тебя очень живое лицо, — он провел по лбу Тельмы когтем. — Но подумай, если бы все сложилось иначе, стала бы ты собой? Такой, которая есть сейчас? Сумела бы противостоять мне? И не только мне. Я не самое большое зло в этом мире, деточка.
— Значит, все — ради меня?
Она слышала это уже… от других. И больше не верила.
— Отчасти. Идем. Не следует долго оставаться на одном месте. Дождь не все следы стирает…
Он шел по лужам. И капли стеклярусом ложились на черный кашемир. В отраженном свете фонарей кожа Теодора казалась желтоватой, а лицо его… как можно было назвать его красивым?
Он не уродлив.
Но и не притягателен.
— Ты чувствуешь холод? — он раскрыл бледную ладонь и, поймав каплю, протянул ее Тельме. — Видишь?
На ладони лежала не капля, но снежинка. Белое на белом — по-своему красиво, но не в красоте дело.
— Тео говорил…
— Болтливый, беспокойный мальчик. Вырожденец…