Екатерина Лесина – Дельфийский оракул (страница 5)
«Обращение за помощью к целителю – утрированно – можно сравнить с тем, что, сильно загрязнив костюм, мы сдаем его в прачечную или в химчистку. Это делают лишь те, у кого есть такая возможность. Другие, не имеющие на это денег, пытаются справиться сами – строгий пост, искренние молитвы и добрые мысли очищают душу. Бесплатно никто ничего не получал и не получит, так как это невозможно в принципе. Тот, кто что-то получает, обязательно за это «что-то» нечто равноценное отдает. Если он не делает это добровольно, то у него отбирают…»
– Ты меня не слушаешь! – Алиска всхлипнула.
– Ты мне мешаешь. Потом поговорим.
– Потом? Когда – потом?! Все время «потом»… ты меня игнорируешь!
Но руку она хотя бы убрала с экрана.
Надо читать дальше. Держаться! Алиска сейчас уйдет. Она не умеет долго рыдать. Это же достоинство? Она пустоголовая, но не вредная. И – нельзя ее бить.
«Одна пациентка попросилась: лечиться бесплатно, она была предупреждена. В ответ она сказала: «Да пусть у меня заберут все, что угодно, – и добавила: – У меня все равно ничего нет». Она благополучно излечилась, а через несколько недель разбила в аварии машину, при этом еще и получила перелом бедра.
Читайте Евангелие. О необходимости отработки, о плате за лечение говорил и сам Христос:
«И тотчас проказа сошла с него. И он повелел ему пойти показаться священнику и принести жертву за очищение свое»[1].
– Ты… с тобой вообще невозможно разговаривать, – вздохнула Алиска и слезла со стола. – Ты ничего не хочешь! А над отношениями надо работать. Все так говорят…
– Все, значит? – Далматов закрыл ноутбук. В голову ему пришла совершенно безумная и довольно-таки неожиданная мысль. – Ну, если все, тогда – да, это правда. Скажи-ка, милая, ты в магию веришь?
– В белую?
– Конечно, в белую.
Она кивнула и осторожно поинтересовалась:
– Ты погадать хочешь, да?
–
Глава 3
Дела давно минувших дней
Домой Саломея вернулась под вечер, в весьма смятенном состоянии духа. Эта встреча… и – прогулка по городу, без цели, без плана. Разговор, который то обрывался, то продолжался, ветвясь случайными фразами:
– А ты помнишь…
– Помню… и еще – тогда, когда уехал и…
– …чем занимаешься…
– …все тем же… а ты?
Слова, слова, слишком много слов, которые словно сетью оплетают сознание Саломеи.
Бабушка ведь говорила: старую пьесу наново переиграть, конечно, можно, но суть ее от этого не изменится. А мама требовала – немедленно выбросить всякие глупости из головы. И папа, который ничего не говорил, но самим молчанием своим мамину мысль поддерживал: и вправду, глупости это, Саломея.
Тебе ведь не шестнадцать лет уже. И даже не восемнадцать.
А ты все принца ждешь. Дождалась – на свою голову.
И картинка – куда как романтичная! Набережная. Узкая река в бетонных берегах, время от времени разрывающихся песчаными пляжами. Яркие зонтики. Яркие полотенца. Яркое, слепящее солнце. В теплой воде плещутся люди и утки, уже не обращающие внимания друг на друга. Ползут по водичке катамараны.
Воркуют у самых ног голуби.
– …я не хочу с тобой расставаться. – Пальцы – к пальцам, тепло – к теплу. И страшно разрывать этот мостик из двух рук, слишком робких, чтобы позволить себе нечто большее, нежели этот хрупкий контакт. – Мы ведь увидимся?
– Да… не знаю. А ты хочешь этого? – Саломея боится услышать его ответ.
– Хочу. Всегда хотел. И нам надо серьезно поговорить.
Саломея боится и этого разговора… и того, что его вдруг не будет.
– Я должен все тебе объяснить. – Аполлон вздыхает так громко, что голуби умолкают. – Я очень хочу все тебе объяснить. И чтобы ты меня простила.
– Я… я простила. – Это ложь с ее стороны. Но если сильно-сильно в нее верить, то она станет правдой.
– И ты не думала, что мы могли бы… попробовать снова?
– Не знаю.
Снова – ложь. Слишком много для одного вечера – а уже вечер наступил? – но Саломее ничуть не стыдно.
– Просто попробовать. Дай мне шанс. Пожалуйста!
И как можно было отказать ему?
Сейчас, в квартире, нагревшейся за день, в душной и такой тесной, этот разговор кажется ей ненастоящим. И Саломея, не находя покоя, меняет одну комнату на другую, ходит туда-сюда, разрушая то слабое подобие порядка, которое еще сохранялось в ее жилище. Ей и странно, и страшно, и… она счастлива.
Не об этом ли она мечтала?
Тогда почему руки у нее так дрожат? И откуда взялись слезы? Саломея их сдерживает, но еще немного, и – она разрыдается, как в тот раз… только сейчас никто не будет стучать в дверь ванной комнаты, требуя, чтобы она немедленно открыла и объяснилась.
Она одна.
Звонок в дверь застал Саломею в кухне. В одной руке она держала батон, в другой – почему-то шлепанец. Очнувшись, она с некоторым удивлением посмотрела на эти предметы, потом положила их – на стол – машинально. Там уже лежали старая панамка и палка колбасы. Направилась к двери. Звонок все дребезжал, и на его звуки визгливым лаем отзывалась соседская собачонка. А на собаку кричали люди, требуя заткнуться немедленно.
Шумный бестолковый мир продолжал жить собственной жизнью.
– Привет, – сказал Далматов, убирая руку с кнопки. – Ты обещала позвонить.
– Я забыла.
– Ну да. Конечно. – Он не стал дожидаться ее приглашения, вошел и, прикрыв дверь, дважды повернул ключ в замке. – Ты одна?
Саломея кивнула: одна. И хотела бы и дальше в одиночестве остаться, во всяком случае, на сегодняшний вечер. Ей надо хорошенько все обдумать.
– Замечательно. Поговорим, – Далматов, определенно, не собирался уходить. Он развернул Саломею и подтолкнул ее в коридор, ведущий в кухню. – Чаю попьем…
– Я не хочу.
– Тогда кофе.
– Уходи!
– Потом. Позже. Ты насколько хорошо своего дружка знаешь?
А ему какое дело? Ну конечно, Далматову любопытно. Но Саломея не обязана удовлетворять его любопытство. И вообще, пусть убирается к своей Элис-Алисе, или как ее там, мечтающей стать не то манекенщицей, не то актрисой.
– Спокойно. Все будет если уже и не хорошо, то – интересно. Садись. Ты не обедала?
Кажется, были на их с Аполлоном пути какие-то кафе, но есть ей тогда не хотелось.
– И не ужинала, полагаю? Сейчас мы это исправим. Разговаривать лучше на полный желудок. Еда вообще способствует взаимопониманию.
Далматов скинул шлепанец со стола на пол, убрал панамку, переставил на подоконник горшок с кактусом – кажется, Саломея собиралась его полить, но потом забыла. Илья вообще вел себя в ее кухне по-хозяйски.
Аполлон никогда не позволил бы себе подобной наглости. Он очень тактичный человек.
Мягкий.
И – жестокий. Нельзя забывать об этом.
Но он не нарочно! Обстоятельства так сложились.
Далматов проинспектировал содержимое холодильника и кухонных шкафчиков, хмыкнул и поинтересовался:
– Пиццу будешь? Будешь, – тут же ответил он за нее.